Страница 12 из 36
— Трепангов.
— А где?
Шкипер пожал плечами.
Ветер был несильный, но с моря шла тяжелая пологая зыбь. Она лениво раскачивала бот.
Мы подошли к берегу. Здесь зыбь вела себя совсем по-другому. Она выбегала на мелководье, поднималась горой и с ревом обрушивалась на камни. Вода около берега была мутная и кипела.
Вся команда вышла на палубу.
— Нельзя здесь работать! — сказал Телеев. — Придется идти прятаться.
— К Сибирякову?
— Туда.
Ко мне подсел один из матросов.
— Можно посмотреть? — спросил он и показал на фотоаппарат.
Прежде чем дать ему камеру, я сам посмотрел через нее на море. В зеленоватом стекле отражались хмурые берега. Шевелилась белесая горбатая зыбь.
— Сейчас будем проходить кекур Колонну! — сказал матрос. — На ней нерпы живут. Вот она.
Катер проплыл мимо одинокой, торчащей из воды скалы. Она, и верно, была похожа на колонну. С одной стороны от скалы отходила в море коса. На косе лежало несколько черных тюленей — нерп.
Услыхав катер, нерпы нехотя поднялись.
Я взял у Телеева бинокль и стал их разглядывать. У нерп были усатые собачьи морды и блестящие — бусинами — глаза. Кипящая пена подкатывалась под их лоснящиеся бока.
Самая осторожная из нерп сползла в воду.
Катер отвернул, оставил кекур Колонну за кормой и направился к острову Сибирякова. Здесь в тихой, укрытой от волны и ветра бухточке Телеев отдал якорь.
Первым под воду полез он сам.
За бортом пузырилась вода. Гладкий след, который оставался за водолазом, шел кругами. Телеев бродил по дну.
— Как танк ходит, — с уважением сказал матрос.
Его звали Володя Шапулин. Пока мы шли к острову, он рассказал мне о команде.
Шкипер катера, он же старший водолаз, — Володя Телеев.
Моторист — Самойлов. Прозвище — Дед.
Матрос — Веня Жаботинский. Второй водолаз — он, Шапулин. И все.
Команда — четыре человека. Когда много работы, Телеев берет с собой еще одного-двух водолазов.
Сейчас работы немного.
— Трепанга стало меньше. Выбрали его, — объяснил Володя. — Надо новые места искать. Раньше, бывало, только спустишься, готово — полная питомза. А сейчас!..
Питомза — веревочный мешок. В нее собирают трепангов.
Передо мной около телефона стоял Дед. Он был молод, белобрыс и на деда ничуть не похож. Только нос широкий, как у Деда Мороза.
Телеев сделал под водой еще круг и начал приближаться к катеру.
— Стой! — крикнули ему в телефон.
Пузыри всплывали уже у самого судна.
На дно опустили на веревке карабин — стальной крючок с защелкой. На карабине — пустую питомзу.
— Готов! — прохрипел телефон.
Веревку стали тащить.
Из глубины показался серый мешок, набитый чем-то блестящим, коричневым.
Питомзу перевалили через борт, раздернули шнурок, которым она была завязана, и из мешка на палубу хлынул поток шишковатых, скользких, похожих на кедровые шишки червей.
Это были трепанги. Большие — с ботинок и маленькие — с кулак.
Пустую питомзу, которую опустили на крючке, Телеев снял и оставил у себя.
КАКОЕ ЗВОНКОЕ СЛОВО: ПИ-ТОМ-ЗА!
Трепанги лежали на палубе молча. Они шевелились чуть-чуть, почти незаметно.
Шапулин и Веня выпотрошили их, промыли, уложили в бочку. Поверх налили воды.
На палубе стояло три бочки.
Это наша норма, наш план. Ради этих бочек мы и пришли к острову.
Я сунул в бочку руку и вытащил оттуда трепанга. На ощупь он был совсем как резиновая игрушка. Упругие шишечки на его спине торчали во все стороны.
Достал альбом и нарисовал его.
Первый рисунок для книги готов.
Домой мы возвращались вечером. Я сидел вместе с Шапулиным на люке. В ногах у него стояли бочки с трепангами.
— Какие они все разные, — сказал я, — коричневые, желтые, пестрые.
Шапулин кивнул.
— Разные, — сказал он. — Другой раз посмотришь на дне, каких только нет. Вон один с краю лежит — совсем черный. А говорят, даже белые есть. Мне не попадались.
— Белые как снег?
— Не знаю.
Сегодня Шапулин опускался последним. На нем был грубый свитер, штаны, связанные заодно с носками. Он сидел как большая шерстяная кукла. В горле свитер был растянут, и шея из него торчала.
— Я школу после восьмого класса бросил, в техникуме учился, — рассказывал Шапулин. — В сельскохозяйственном. На механизатора. Моторы хорошо знаю. Неделя осталась до экзаменов — уехал. Сюда завербовался.
— Что же так?
— Не знаю, понесло… Здесь мотористом сначала был. Не понравилось: стучит сильно. И все время внизу, без воздуха.
— А как же ваш Дед?
— Так он настоящий моторист, а я — так.
На палубу вышел Жаботинский. Он потянулся, сделал упражнение — шпагат и полез на рубку набрать из бочки пресной воды.
Из открытого люка кубрика повалил голубой ядовитый дымок. Загремели жестяные кружки. Жаботинский готовил чай.
— Говорят, все животные бывают черные и белые, — сказал Шапулин, — даже слоны… Я учиться зимой хочу. Школу, дурак, бросил. Как думаете, теперь смогу?
— Теперь тяжело будет. Не знаю.
— Зимой мы на берегу болтаемся. Я буду стараться.
Рядом с бочками лежал кусок бамбукового ствола. Настоящее бревно, только пустое и внутри с перегородками.
ЗАЧЕМ ОНО?
Когда про человека хотят сказать плохое, про него говорят: «Бамбук!»
Придя домой, мы стали сдавать трепангов.
— Жаботинский — бамбук! — крикнул Телеев.
Ага!
Но Веня не обиделся, а поднял бамбуковый ствол. У каждой бочки была сверху веревочная петля. Жаботинский продел бамбук в такую петлю и положил конец ствола на плечо. За второй конец взялись Дед и Шапулин.
Они подняли стокилограммовую бочку. Один конец держали двое здоровых парней, второй — маленький квадратный Жаботинский. Осторожно ступая, они понесли бочку с катера в разделочный цех.
Я вспомнил: Жаботинский — знаменитый силач. Значит, Веня — по праву его однофамилец.
И еще я понял, зачем на катере бамбук. Тут никакое другое дерево не выдержит.
Дождь лил третий день подряд.
Я сидел в комнате, как в плену.
Дорога превратилась в реку из желтой грязи. Лужайки за домом стали черными.
Я понял: мне нужны сапоги. Резиновые, высокие, как у всех на острове.
Я надел свои раскисшие полуботинки, отправился в магазин.
Магазин стоял на горе. Я лез к нему наверх по щиколотку в грязи, скользил, цепляясь руками за кусты. Желтые ручьи текли мне навстречу.
Я ввалился в магазин и прохрипел:
— Сапоги!
Девушки-продавщицы очень удивились:
— Вы это о чем?
— Мне нужны сапоги. Резиновые. Сорок второй размер. Срочно. Высокие, до колен.
— Сапог нет, — ответили девушки.
Ноги перестали меня держать, и я упал на подоконник.
— Поймите, — сказал я. — Приехал издалека. Мне надо все время ходить. У меня есть босоножки. Но я не могу в них. Я тону в грязи.
— Сапоги все разобрали, — сказали девушки.
— Милые! — взмолился я. — Приехал издалека.
— Катя, поищи, там какие-то еще есть, — сказала продавщица постарше.
Та, что помоложе, принесла из задней комнаты миленькие резиновые сапожки.
— Только такие, — сказала она, — только детские, на пять лет.
— Мне не пять лет. — Я чуть не плакал. — Мне тридцать четыре года. У меня сорок второй размер!
— Странный вы человек, — сказала старшая. — Сапоги покупают заранее. Вам говорят ясным языком: взрослых сапог нет. Зимой…
Я покачал головой. Зимой меня здесь не будет. Я буду ходить дома по асфальту в галошах…
Стоп! Это идея!
— А галоши у вас есть?
— Сорок первый размер.
— Давайте.