Страница 36 из 85
Зинку водили в столовую, на прогулку во двор, пытались разговорить, вызвать на откровенность. Но ничего не получалось. Женщина смотрела на всех и не видела никого. Есть не стала. Во дворе даже не присела на скамейку, стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на дорогу, ведущую в город.
О чем она думала, никто не знал. А вечером к ней пришла дочка — русоволосая красавица. Она приветливо поздоровалась со всеми встречными больными и, найдя мать, вышла с ней во двор. Им хотелось поговорить, побыть наедине, женщины это поняли, пошли по палатам одна за другой. Оставшись наедине, мать с дочерью осмотрелись. Рядом никого. Придвинулись друг к другу, зашептались. Их, сколько ни старайся, никто не мог услышать и понять.
Зинаида говорила опустив голову, тихо всхлипывала. Слезы горохом сыпались на забинтованные руки. Дочь сидела напрягшись, внимательно слушала мать, лишь иногда, досадливо сдвинув брови, резко перебивала. Лицо ее то бледнело, то покрывалось красными пятнами. Больше часа просидели они вот так, пока Зину не позвали на ужин. Дочь встала и, поцеловав мать, пошла к выходу. Мать посмотрела ей вслед. Девушка почувствовала, оглянулась, помахала рукой и заспешила к остановке автобуса.
«Пока не узнаешь причину, лечить бессмысленно», — вспомнил Петухов жесткое правило Бронникова. «Не столько лекарства, сколько доброе слово лечит. Наши женщины тонкой натуры. Не выдерживают грубости и хамства толпы. Вот и сдают нервы. Организм дал сбой. И лишь искреннее тепло успокаивает, возвращает к нормальному состоянию», — убеждала коллег Таисия Тимофеевна.
— Как чувствуете себя? — подошел Петухов к Зинаиде после ужина.
— Хорошо, — отозвалась женщина и спросила: — Когда меня домой отпустите?
— Вы только поступили к нам. Куда так спешите? Или вам плохо здесь? Кто обидел?
— Нет. Все хорошо. Грех жаловаться. Но… домой хочется.
— Подлечитесь, — указал взглядом на забинтованные руки.
— Дома быстрее заживут.
— Так говорят все. Но вскоре попадают к нам вторично, с осложнениями. Почти все жалеют о спешке. Давайте не будем повторять чужих ошибок.
— Я не вернусь…
— Верю! Когда вылечитесь, не будет смысла.
— Доктор! Я устала отдыхать.
— У нас не курорт и не санаторий. Здесь лечатся. Вам только назначен курс. Пока его не пройдете, о выписке и не думайте.
— Сколько времени он займет?
— Месяц. Это при идеальных показателях.
— Что? Целый месяц? Ни в коем случае! — подскочила женщина в поисках своей одежды.
— Напрасно ищете!
— В халате уйду!
— Вас не отпустят!
— Я на работе нужна! Чего мне тут дурака валять? — орала Зина.
— Мы вас сюда не звали! Вены вам не резали. Оказали помощь. Теперь в благодарность орете тут как базарная баба! А еще порядочным человеком назвали. Вот сейчас позвоню и скажу, как тут распоясались. Хуже любой бомжихи!
Вышел из палаты злой: «Вот так всегда! Какую собаку кормишь, та и укусит! На хрен мне нужна эта кляча! Восстанови ей потерю крови, вводи ей успокоительные, общеукрепляющие, а она всю душу обгадит! Уж сколько таких прошло через наши руки! Сколько еще будет? Очень нужно мне держать тебя здесь! Сегодня только на ноги встала, а уже домой запросилась! Что скажешь о ее состоянии доброго? Истеричка! Психический приступ! Несдержанность, она и есть издержка дурного воспитания», — сморщился Петухов и услышал робкий стук в дверь.
— Войдите!
На пороге стояла Зинаида Владимировна:
— Извините меня, доктор. Я, конечно, не права. За грубость простите. Не сдержалась. Но если бы знали мою ситуацию, не обижались бы…
— На больных не обижаемся. Я очень занят! — отвернулся Иван от вошедшей, но та и не думала уходить.
— Доктор! Спасибо за все. Только ведь помощь с попреком никогда и никому не пошла впрок. Знаете, я ведь работаю поваром. Так вот, если мы посетителю дадим самое вкусное блюдо и попрекнем человека, даже очень голодный откажется от еды. Она у него колом в горле станет. Вы поняли, о чем я говорю? Так и с вашей помощью. Не нужна она мне. Не верю, не хочу лечиться у вас. Человек, способный попрекнуть, исцелить не сможет. Не дано таким быть истинными врачами. Вам в доктора рано. Передоверили. И больше, прошу вас, никогда не подходите ко мне!
— Обратитесь к главврачу со своей просьбой! Мне безразлично, кого лечить. Ваше место в палате не останется пустым. Да и я не единственный врач. Хотя требования к больным у всего персонала общие.
Женщина вышла, долго искала главврача по палатам. Найдя, отвела в сторону и, объяснив ситуацию, попросила заменить врача.
Бронников удивился. За все время работы Ивана это был первый случай. Юрий Гаврилович поговорил с Зинаидой. Выслушал жалобу женщины на врача и сказал:
— Голубушка наша, как я понимаю вас! Ведь не в ресторан проситесь…
— Как это? Конечно, в ресторан! Я там жизнь положила! Целых двадцать с лишним лет поваром первой категории проработала! Они без меня задохнутся.
— Вот уж и не знал, какое сокровище к нам попало. Мы тоже мучаемся без повара! Одна молодежь на кухне! Рецепты из книг берут. Своих знаний и навыков — ноль. А тут готовый практик! Нет, миленькая, покажи свое умение и у нас. Мы тоже кушать хотим. Не я лично, а мои больные девочки. Все, как одна, — лапушки-касатушки, лебедушки белокрылые!
— Не могу я у вас! Я к своему месту привыкла. К нашему ресторану и людям. Никуда от них, ни шагу! — твердила баба.
— Как так не пойдешь от них никуда? Зачем же вены себе порезала? Для чего? Иль так хорошо тебе было, что, кроме могилы, ничего не увидела? От хорошей жизни смерть не зовут и не торопят ее. Коль так достали, зачем к ним возвращаться? Мы с великой душой берем! А те лишь обижать умеют! Вот пускай теперь ваш директор сам у плиты поскачет. Ему полезно лишний жир стряхнуть.
— Да он вовсе ни при чем. И люди наши в моем не виноваты. Не в работе дело, доктор! Там все в порядке. Я даже отдыхала душой с моими людьми. На работе за все годы ни одной слезы не уронила, — убеждала женщина.
— Выходит, в семье неполадки? Вот и пусть поживут без вас, сами. Дочь уже взрослая. Пора в доме хозяйкой стать, а не ездить верхом на матери, гонять от корыта к плите! Пусть сама познает, что такое бабья доля. Не раз умоется потом!
— Да она у меня чудесница. Все умеет. И помощница незаменимая, и хозяйка! Если б не она, что б я делала?
— Уже! Вены порезала! От сказочной жизни. Все тебя на руках носили, да разом уронили. На работе прекрасно, дома чудесно, а вены почему посекла? Ладно бы перебрала, гак нет же — в крови ни грамма алкоголя.
— Юрий Гаврилович! Не трясите душу. Все равно не скажу. Это мое, личное!
— Завтра к вам с утра придет следователь милиции.
— Зачем?
— По поводу неудавшегося самоубийства. Так положено. Заведут дело, спросят о причине и мотивах. Так всегда бывает. Вы не первая…
— Я никому не могу рассказать.
— Скажете. Не отпустят, пока не выяснят. Да и я на их месте не стал бы швыряться таким поваром. И взял бы виноватого за жабры. Да разве мыслимо такого человека в могилу загонять?
— Юрий Гаврилович, успокойтесь. Никто никуда не загонял. Сама дура!
— Во! Наконец-то! Значит, нам с вами до конца жизни одной дорогой идти. И об уходе даже думать не смейте! — обрадовался Бронников.
— Да я не в том смысле! Дурой пока не стала. А одна ошибка не должна перечеркнуть мне всю жизнь. Уже и сама пожалела о случившемся, не знаю, с чего хандра напала. Видно, от усталости. Измоталась в последнее время. С ног валилась. Нет бы на пару дней отдых попросить, ведь дали бы. Так нет, решила саму себя одолеть и доказать, что все могу. Вот и доказала! Сорвалась физически и морально. Дошла до полного истощения, когда все вокруг показалось пустым и ненужным. И сама как мыльный пузырь…
— А доказать кому хотела?
— Себе…
— Не ври! Не двадцать лет. Себе давно все доказано. Розовый возраст дерзаний и порывов давно минул. Теперь уж себе доказывать нечего. А вот кому-то еще надо. Зинаида, милая наша девочка, даже когда белеют волосы, а ноги скручиваются в баранку, нам все равно хочется прыгать через скакалку, залезть к соседу за яблоками. Мы молчим об этих скрытых желаниях, стыдясь своих внуков. Но это не значит, что мы навсегда забыли свое детство, оно и сегодня с нами. И юность… Сильная, гордая, дерзкая. А откуда взялись бы эти черты у наших детей? С кого они списывают самих себя? С нас! И нынешнее твое навсегда застряло в дочкиной памяти. Самое страшное, если когда-то захочет повторить.