Страница 28 из 85
Котфорд опять встал на колени, обмакнул палец в одну из бесчисленных лужиц крови и продемонстрировал его Ли.
— Попрошу вас сказать мне любезность, сержант. Пожалуйста, дайте знать, что напишет полицейский врач в своем рапорте.
Ли засомневался: ему не хотелось снова идти против правил. Однако он чувствовал, что старая ищейка взяла верный след.
— Сделаю все, что нужно, сэр.
Котфорд кивнул и зашагал прочь, в туман.
— Крови не так уж и много, инспектор, — сказал Ли. — Возможно, у нас будет живой свидетель.
— Вероятность очень мала, — произнес Котфорд. — Больше никаких отпечатков нет. Вторая жертва не успела спастись. — Он склонил голову. — Боюсь, сержант, завтра утром инспектора Хантли вызовут на место еще одного убийства. Да поможет нам всем Господь.
Глава XVIII
Ничто не было так ненавистно для Кейт Рид, как утренние часы в столице. Улицы кишели лондонцами, спешащими на работу. Сама мысль о том, чтобы залезть в вагон метро, набитый людьми, как сардинами, вызывала у Кейт отвращение. Поэтому она встала раньше мужа, еще до рассвета, и разбудила детей. Ей хотелось покончить с делами и вернуться домой, прежде чем начнется невыносимая пытка, что зовется часом пик.
Кейт тащила коляску по ступеням станции Пикадилли; ее старший сын, Мэтью, плелся следом. Людей вокруг было предостаточно, но никто и не подумал ей помочь. Рыцари давно перевелись. Вид Пикадилли неизменно вгонял ее в уныние: в последние годы площадь потеряла былую привлекательность. Двумя годами ранее одна пивоваренная компания установила здесь рекламный щите подсветкой из множества ярких лампочек. Красивейшая архитектура окрестных зданий очень страдала из-за этой несуразицы. Став матерью двоих детей, которых слишком легко сбить с пути истинного, Кейт присоединилась к тысячам сознательных граждан, выступавших за удаление щита. Многие возражали, что ничего страшного в этом нет, но Кейт прекрасно понимала: если одной компании позволили рекламировать свои товары таким способом, то уже очень скоро ее примеру последуют и другие. По ночам щит создавал дополнительное освещение, привлекая испорченных людей. Когда-то площадь была устроена по образцу изысканных парижских бульваров, однако теперь ее имя прочно ассоциировалось с районом театров. Вот она, вульгарная сторона города. Появление рекламного щита стало лишь очередным свидетельством провала славной затеи.
Кейт ни за что не пришла бы сюда, да вот беда: у мужа прохудились ботинки, а здесь, на Пикадилли, работал лучший сапожник Лондона Джон Так; мастерством он уступал только Лоббу, жившему возле Сент-Джеймсского парка, но его услуги были Кейт не по карману.
Преодолев наконец лестницу, Кейт с детьми вышла из метро и направилась обходным путем, чтобы не видеть омерзительного щита. Как на грех, этот маршрут тоже оказался небезопасным, поскольку вывел к мемориалу лорда Шефтсбери, представлявшего собой статую обнаженной крылатой фигуры — верх неприличия.
Статуя получилась слишком чувственной, чтобы стать достойной памятью такому разумному, человеколюбивому и уважаемому филантропу, как лорд Шефтсбери. Городские власти попытались умилостивить возмущенных граждан, дав памятнику название «Ангел христианского милосердия». Однако добрых христиан — таких, как Кейт—одурачить не удалось. Ходили слухи, что первоначально "статую думали наречь «Эросом» — по имени греческого бога любви. Так в память о благостной христианской душе воздвигли памятник ложному божеству.
Площадь Пикадилли с ее открытыми пространствами неодолимо влекла Мэтью. Ускользнув от матери, мальчик запустил в воздух модель аэроплана, которую отец соорудил для него из прутиков и бумаги.
— Я Анри Сейме! Я перелетел Ла-Манш!
Мальчик побежал за аэропланом.
— Мэтью, немедленно вернись! — крикнула Кейт. — У нас нет времени. Когда закончим с сапожником, мамочке еще надо сходить в Ковент-Гарден, там продают лучшую рыбу в городе.
Прежде чем перейти Риджент-стрит, Кейт пришлось пропустить несколько экипажей. Остановившись у бордюра, она протянула сыну руку.
— Идем, Мэтью.
Ее рука не нащупала ничего, кроме воздуха. Кейт с досадой обернулась — теперь снова ждать! — и увидела, что ее сын стоит посреди площади и глядит куда-то вверх.
— Мэтью, а ну-ка сюда!
Мальчик не сдвинулся с места. Игрушечный аэроплан лежал у его ног. Неужели он засмотрелся на статую посреди площади? Нет, давненько он уже не получал деревянной ложкой порукам!..
— Мэтью! Сию же минуту ко мне!
Маневрируя с коляской среди прохожих, наводнявших улицу, Кейт вскоре оказалась возле мальчика.
— Молодой человек, вы, наверное, меня не слышали?
Мэтью, похоже, не замечал ее. Его била крупная дрожь.
Встревоженная Кейт встала на одно колено и схватила сына за плечи.
— Мэтью, что с тобой?
Мальчик поднял трясущуюся ручонку. В его глазах застыло выражение, совершенно незнакомое Кейт — абсолютный ужас. Повернув голову, она увидела, на что показывал ее сын — дерево. Минутку… на площади Пикадилли нет никаких деревьев!
Кейт издала такой ужасный вопль, что все прохожие замерли на месте.
Схватив сына в охапку, Кейт прикрыла его глаза, не переставая кричать и плакать. К ней подбежали люди. Какой-то мужчина спросил, что стряслось.
Кейт указала вверх и неровным голосом проговорила:
— В Лондон пришел Дьявол.
Другие проследили за ее взглядом, и через миг глаза каждого из них расширились, челюсти отвисли. То, что началось как неясное бормотание, быстро обратилось в мощную приливную волну, и над площадью Пикадилли пронесся многоголосый крик ужаса.
К толпе, собравшейся у основания «дерева», спешили, изо всех сил дуя в свистки, полисмены. Женщины падали в обморок. Мужчины застывали как парализованные. Останавливались с визгом тормозов машины. Сталкивались тележки молочников и зеленщиков. На площади полный хаос.
В самом центре Пикадилли, возвышаясь над «Ангелом христианского милосердия», торчал сорокафутовый деревянный шест. Верхушкой он входил в анус обнаженного мужчины. Челюсть несчастного была сломана, изо рта выглядывал заостренный кончик шеста. С губ свисали кишки и другие внутренние органы. Из глаз, ушей и носа лилась кровь. Тело дергалось, слышались леденящие стоны. Бедняга еще не умер.
Воистину, то была работа дьявола.
Глава XIX
Собираясь предыдущим вечером на встречу с Басарабом, Квинси не знал, чего ожидать. Актер сообщил ему, что не намерен возвращаться в Румынию, но насчет Лондона не сказал ни слова. Юношу охватила паника: неужели от него хотят отделаться?
Однако Басараб только добродушно рассмеялся, когда молодой поклонник достал из кармана договор. Актер официально попросил Квинси стать британским представителем его театральной компании и подготовить все к его приезду в Лондон.
Квинси не знал себя от радости. Даже наводнение, угрожавшее Парижу, не смогло испортить ему настроения.
Прохожие на улицах искали укрытия, а Квинси, шагая по бульвару к вокзалу Гар-дю-Нор, широко улыбался, словно все в мире было хорошо и ладно. Струи воды текли по его лицу. Сын Англии, Квинси давно привык к дождю. В Лондоне пасмурная погода делала все серым, но в Париже дождь придавал всему окружающему золотистый оттенок. Город огней сиял в два раза ярче, незамутненным зеркалом отражая блистательное будущее Квинси. В походке юноши появилась детская легкость, которой он не знал с тех пор, как отец со скандалом увел его из театра. Вскочив на поезд до Кале, он занял место в вагоне-ресторане. Жизнь наконец-то вернулась на правильные рельсы. Убрав билет и паспорт во внутренний карман пальто, чтобы при необходимости показать их контролеру, Квинси нащупал вчерашнюю телеграмму, о которой в суматохе совсем забыл.