Страница 9 из 10
– Я завтра на оптовый рынок иду, вам что-нибудькупить? – проснувшись от наступившей тишины, преувеличеннободро спросил Герман Иванович. – А то ведь Новый год и деньрождения…
Судя по всему, он напрочь забыл, о чем шел разговор до того, какего сморил сон. Левушка вздохнул, захлопнул «Видаль» и удалился собиженным видом.
– Что вы, спасибо, голубчик, – отказалась Ба. –Лев сходит и все необходимое купит в магазине. Он неплохозарабатывает. Да и вы бы не таскали тяжелые сумки, он и вампринесет, что надо. Или Галю попросим по-соседски.
– Ничего-ничего, зачем утруждать людей без крайнейнеобходимости… – Герман Иванович торопливо поднялся и,многократно извинившись и поблагодарив за заботу, интересную беседуи отменный чай, наконец отбыл восвояси.
Проводив гостя, Левушка вернулся в комнату и сообщил:
– Ба, там внизу объявление висит. Собрание завтра. В семьчасов. Явка всех жильцов обязательна. Интересно, чего им надо?
– Завтра и узнаем, – резонно рассудила Ба. – Тыпоел? А там котлеты еще остались? Будь добр, отнеси АлексеюНиколаевичу. И хлеба прихвати. Только знаешь… как-нибудьпотихоньку. Скажи, я послала, у нас, мол… в холодильник непомещаются.
– Да ладно, Ба, не дергайся, сделаем. У него дверь почтивсегда открыта. Я вчера вообще хлеб на кухне положил и ушел, а онспал и не слышал ничего. Наверно, утром подумал, что музаприлетала. Продуктовая.
– Не надо так, Левушка, – строго сказала Ба. –Плохо ему. Беда у человека. Наладится все потом. Мы же люди вокруг.Иди, отнеси. И дверь хорошо захлопни, мало ли что. На первом этажепусто, залезет кто…
Левушка ушел исполнять роль продуктовой музы, а Ба, тяжелоподнявшись, принялась убирать со стола. Но Левушка немедленновернулся с тарелкой, на которой лежали котлеты и хлеб.
– Дома нет? – встревожилась Ба.
– Дома, – хихикая, доложил внук. – Только у нихзакуски и так полно, без нас. И вообще у них весело – позавидуешь!Не то что у вас с этим марксистом-ленинистом.
Не ввязываясь в дискуссию, Ба накинула шаль и отправилась вквартиру номер десять, где жил художник Пустовалов.
– …на улицах Сарата-ава-а! Парней так многа-а-а хала-астых!А я люблю-у-у жанатавва-а!!! – голосили за дверью квартирыПустовалова. Дверь действительно была не заперта, Ба и Левушкапрошли в комнату, остановились на пороге. Полулежа на накрытомгазетами столе, соседка из девятой квартиры Галя исполняла песню изрепертуара Кадышевой, а пьяненький Пустовалов, подперев головудвумя руками, внимательно слушал, сосредоточенно глядя ей в рот, ноподпевать уже не пытался, только вдумчиво и согласно кивал. Настоле красовалась полупустая бутылка водки, еще одна, уже безсодержимого, лежала на полу. Роль закуски выполняли сваренный вмундире мелкий зеленоватый картофель и погрустневшие от долгогопребывания вне банки с рассолом соленые огурцы. Все это занеимением тарелок любители народных песен разложили прямо нагазете. В банке из-под консервов лежала изрядная кучка окурков, вкомнате было накурено.
Ба прошла к окну, распахнула форточку. Потом присела к столу,обмахнув ладонью единственную свободную табуретку. Левушка, давясьот смеха, остался стоять в дверях. Песня закончилась, Галя упалагрудью на стол и сладко разрыдалась. Пустовалов усилием волисосредоточил взгляд на Ба, потом на бутылке. Поправил лежавшийперед ним огурец, полюбовался проделанной работой и, удовлетвореннокивнув, сообщил:
– Натюр… Натюрморт. Да.
– Это я поняла, что не пейзаж, – согласиласьБа. – Я не поняла, по какому поводу гуляете? Что за праздник увас?
– О! Лизавета! – обрадовалась Галя, сразу пересталавсхлипывать и заулыбалась. – Давай с нами, бляха-муха!
– Елизавета Владимировна, – отрезала Ба. – Такчто празднуем?
– Горе у меня, – радостно объявила Галя. –Уволили меня на хрен!
– Давай без «хрена». За что на этот раз? И трех месяцев непроработала, кажется?
– А у меня один… козел «зайцем» ехал, – приняласьобъяснять Галя, старательно выбирая слова. Было заметно, что онапобаивалась строгой соседки. – Я ему культурно так говорю –плати, а он мне – хрен.
Ба оценила усилия рассказчицы держаться в рамках относительноцензурной лексики и на этот раз сделала вид, что «хрена» неуслышала и сунутой ей под нос фигуры из трех пальцев незаметила.
– Ну вот. Он мне – иди на…, бабка! Какая я ему бабка?!Козел безрогий! Я ему и говорю…
Дословно воспроизведенная тирада опять ввергла вернувшегося былок жизни Пустовалова в легкий ступор. Ба, оглянувшись через плечо,строго посмотрела на Левушку, который не смог удержаться отсмеха.
– Галя, – мягко начала Ба, – я все спросить тебяхочу, да забываю: ты где работала раньше? Где ты так материтьсянаучилась? У меня бойцы в госпитале тебе в подметки негодились.
– Диспетчером на автобазе, – охотно пояснила Галя,приняв последнее замечание Ба за похвалу. – Но мужики,шофера-то, не все так могли, как я, только некоторые. А я от мужанаучилась, он у меня сидел. Так-то ничего был мужик, разве попьянке только.
– Я так и думала, – кивнула Ба, как будто это всеобъясняло. – А дальше что было? На работе у тебя?
– А дальше там одна сучка… ну то есть одна старая корова,я у нее назло пенсионное проверила, чтоб под телку не косила. Аона, б… такая…
Неожиданно Ба изо всех сил стукнула кулаком по столу – так, чтожалобно звякнули стаканы. Галя подскочила и виновато закрыла ротладонью, снизу вверх глядя на соседку. Пустовалов с проснувшимсяинтересом переводил взгляд с одной женщины на другую, явно непонимая, о чем идет речь.
– Хватит. Объясняй по-людски, – категорическипотребовала Ба. – Так что эта женщина?
– Она пошла в управление и на меня телегу накатала, –вполне литературно завершила свой рассказ Галя. – Меня послесмены начальник вызвал и стал беседу проводить. А я емусказала…
Левушка заранее фыркнул, Ба поспешно сказала:
– Все, я поняла. Значит, у тебя опять каникулы начались. Азачем человека спаиваешь?
– Так жалко же его. Один он. Душа болит, как у меня. Икартина эта, падла, никак не выходит. Ему лето надо, а у нас зима.Ну я вот… для сугреву, как говорится. Чтоб лето вспомнил.
Пустовалов вздрогнул и посмотрел через плечо на исчерканныйсиней краской лист бумаги.
– Вы ложитесь спать, Алексей Николаевич. Я к вам завтразайду. Мы с вами чаю попьем, хорошо? Я котлеты принесу, они ивчерашние вкусные. У вас же все равно холодильника нет…
Успокаивающе бормоча, Ба знаком подозвала Левушку, и онисовместными усилиями переместили пьяненького художника на диван,укрыли тощим одеялом, а под голову за неимением подушки подложилистарое пальто. Что-то пробормотав про белую ротонду, Пустоваловмгновенно провалился в сон.
– Отправляйся домой, – строго сказала Басоседке. – Завтра часов в двенадцать я за тобой зайду.
– Зачем? – испугалась Галя.
– На работу пойдем устраиваться. И не надейся увильнуть.Сигареты свои забери. – Ба проследила за взглядом соседки идобавила: – А бутылку оставь, я тебе верну. Когда-нибудь.
Не осмелившись возражать, Галя бочком выбралась в коридор. Баеще с минуту постояла, глядя на спящего художника, вздохнула. ТогдаЛевушка подошел, тихонько тронул ее за плечо. Ба щелкнулавыключателем и шепотом спросила у Левушки:
– Как ты думаешь, а что, если завтра в Союз художниковпозвонить? Ведь люди же они, в конце концов. Все равно надо что-тоделать.
День второй
Штормовое предупреждение
В предновогодние дни торговля на оптовом рынке под названиемЕкатеринбургский привоз просто-таки кипела. Горожане хватали всеподряд: подсолнечное масло и тушенку – ящиками, муку и сахар –мешками, туалетную бумагу – связками, по опыту зная, что посленовогодних праздников цены непременно подскочат, а они хоть насотню-другую, да обманут проклятое племя торговцев, котороенаживается за их счет. Как говорится, мелочь, а приятно.Представители «проклятого племени» задубевшими на морозе рукамипересчитывали мятые купюры и, кряхтя, едва успевали подтаскиватьтяжеленные мешки с собачьим кормом и стиральным порошком. Им, всвою очередь, была приятна мысль о том, что на ту самуюсотню-другую они взопревших от жадности покупателей уже обсчитали.Словом, все были довольны, и торговля набирала обороты.