Страница 1 из 10
Марина Порошина
Майне либе Лизхен
Это был счастливый дом. Но такой дом нуждается в людях.
Все еще черно-фиолетовая, но уже не страшная туча, огрызаясьмолниями и погромыхивая, нехотя отползала в сторону дальнего леса,и освободившаяся, свежевымытая половина неба была прозрачной иослепительно-голубой. Город, на четверть часа замерший под натискомоглушительной июльской грозы, приходил в себя, улыбаясь иотряхиваясь.
По главной улице города ехал огромный синий автобус, блестя насолнце мокрыми дельфиньими боками. В больших, наглухо тонированныхстеклах отражались дома, деревья, мосты, строительные краны, куполасоборов. Двигаясь осторожно, как слон, по неотложным деламвынужденный заглянуть в посудную лавку, автобус свернул с главногопроспекта (конечно же, имени Ленина) на тихую зеленую улицу имениуральского писателя Бажова и не без труда припарковался возленебольшого двухэтажного дома. Дверь автобуса, тихонько вздохнув,уехала вбок, и из невидимого автобусного нутра начали выходитьлюди. Они разминали ноги, говорили друг другу что-то на немецком,кажется, языке и с любопытством оглядывались по сторонам, доставаяфотоаппараты, – словом, вели себя так, как ведут себя туристыв любом уголке мира. Но в обычном городском дворе, застроенномпятиэтажками образца тридцатых годов прошлого века, где никакихдостопримечательностей не наблюдалось, любознательные пассажирышикарного автобуса выглядели так же неуместно, как и он сам.
Девушка-экскурсовод процокала на тоненьких каблучках к дому,старательно обходя лужи, за ней гуськом послушно потянулисьтуристы, и пару минут спустя возле автобуса остались лишь двое –шофер и высокий мужчина в длинном сером плаще и мягкой серойфетровой шляпе. В его облике тоже было что-то странное: такодевались советские разведчики, работавшие в тылу врага, еслисудить по фильмам семидесятых годов, но уж никак не туристы,путешествующие в июле по российской провинции. Мужчина не спешилпоследовать за остальными, отчего-то медлил и смотрел себе подноги. Потом он, как будто решившись, наконец поднял голову ивзглянул наверх – туда, где за окном второго этажа угадывалсяженский силуэт.
…Женщина, судорожно сжав рукой горло, отшатнулась от окна: онасовершенно ясно увидела, что у мужчины в сером плаще нет лица.
День первый
Воспоминания о лете
– Нас утро встреча-ает прохладой,
Нас ветром встреча-ает река.
Люби-имая, что ж ты не рада
Веселому пе-енью гудка?!
Левушка поерзал под одеялом, устраиваясь поуютнее, и сквозь сондовольно улыбнулся: судя по исполняемому репертуару, сегодня с утрау Ба ничего не болит. В последнее время такое случалось нечасто,особенно зимой, когда какая-нибудь из обширного списка официальноимевшихся у Ба болезней непременно норовила напомнить о себе. Хотясама Ба считала себя здоровой именно потому, что у нее каждый деньболело в разных местах, а не все время в одном и том же. Но еслиболело сильно, то она, будя Левушку, бормотала что-нибудь изрепертуара Аллы Пугачевой, которую изрядно недолюбливала впоследние годы, и чем короче становились юбки примадонны и моложелюбовники, тем язвительнее бормотала Ба свой утренний репертуар. НоЛевушка и против Пугачевой в аранжировке Ба ничего не имел,ворчливое «гложет-сердце-кручина-давит-грудь-подоконник» тожеозначало, что, в принципе, все нормально. Плохо, если он просыпалсяот звона будильника, заведенного с вечера «на всякий случай». Такимобразом, противный трезвон означал, что наступил как раз тот самый«всякий случай» и Ба не стала вставать с постели, чтобы проводитьего на занятия. Это означало, что утро совсем не доброе и что ему,возможно, придется вызывать «Скорую», а Ба, конечно, будетпротестовать, да он и сам понимает – что может сделать сонный иравнодушный врач «Скорой»?..
– Ба, скажи мне честно: когда тебе было девятнадцать лет, тебярадовало в семь утра веселое пенье гудка? – В виде одолженияЛевушка высунул из-под одеяла кончик носа и уточнил: – Зимой? И ктотакой, кстати, этот Слава, с которым встает страна?
На самом деле Левушка, услышав про гудок и поняв, что сегоднявсе хорошо, пришел, не просыпаясь окончательно, в отличноенастроение и дискуссию затеял просто так, потому что нет большегоудовольствия, чем холодным зимним утром лежать в теплой постели,натянув одеяло до ушей, и капризничать, максимально оттягиваянеприятный момент вставания.
– Если бы ты знал, чем я по утрам занималась в девятнадцать лет,ты бы очень удивился, – назидательно сообщила Ба. – Всемпочему-то кажется, что мир начинается именно с них, и никому так поутрам спать не хотелось, как им.
– Оп-па! Чем ты занималась в девятнадцать лет? Очень-оченьинтересно! Всегда обещаешь и никогда не рассказываешь, –Левушка с заинтересованным видом повернулся на бок и подпер щекуладонью. – Расскажи – встану.
– Встанешь – расскажу, – в тон ему ответила Ба.
Левушка, морщась, частично выкопал себя из-под теплого одеяла,уселся, нашарил на полу холодные тапки и только потом окончательнорасстался с милой сердцу нагретой постелью. Чтобы согреться, онпомахал руками и, не достигнув желаемого результата, напялил прямона голое тело старенький застиранный свитер.
– Ну? – поторопил он.
– Когда мне было девятнадцать лет, – многообещающе началаБа, – я по утрам не только делала зарядку, но и обливаласьхолодной водой. И, между прочим, ты…
– Фигушки! – испуганно воскликнул Левушка. – Недождешься! Еще неизвестно, как влияет на химические процессы ворганизме такой выброс адреналина. По мне, так вреда больше.
– Ну, нет так нет, – покладисто согласилась Ба, довольнаяуже тем, что Левушка изъят из постели без особых проблем. Бывало,что ее усилия не увенчивались успехом и внук, пробормотав что-товроде «первой парой доврачебка… а мне плевать!», падал обратно вкровать и засыпал сном младенца. – Давай зарядку делать.
Минут десять они делали зарядку – Левушка стоя на ковре, а Басидя на стуле – и ревниво наблюдали друг за другом. У них быладавняя договоренность: Левушка добросовестно делает вместе с Базарядку, а она вместе с ним, так и быть, завтракает. Оба прекраснопонимали, что в добровольном порядке Левушка и рукой не взмахнет, аБа без его присмотра на завтрак ограничится чашкой крепкого кофе исигаретой. Взаимная выгода была налицо, и договоренность обастарались соблюдать… по мере возможности.
Завтраком оба тоже остались довольны: на сей раз не было,безусловно, полезной овсяной каши, а был гораздо менее полезныйомлет с кусочками хлеба, но иногда Ба позволяла себе маленькиевольности. По телевизору две тощие длинноволосые модели делали вид,что занимаются аэробикой, а Левушка старательно делал вид, что егововсе не волнуют их длинные ножки, туго обтянутые попки и всепрочее, чем откровенно любовался оператор, злоупотребляя крупнымипланами в неожиданных ракурсах.
– Вот странно, запах кофе люблю, а сам кофе мне побарабану, – предпринял Левушка самоотвлекающий маневр.
– Нет такого выражения – «по барабану», следи за своейречью, – назидательно ответила Ба. – Просто ты маленькийеще и ничего в жизни не понимаешь.
Зажмурившись от удовольствия, она сделала первый, самый вкусныйглоток из большой белой чашки с надписью «I love coffee». Кружкуподарил Левушка, поэтому день всегда начинался с нее.
– И витамины выпей, а то опять забудешь. Память хуже, чем уменя.
– А ты таблетки пила? Странная у тебя память, –поддел Ба Левушка. – Про мои витамины помнишь, а про своитаблетки – нет. Давай пей, чтобы я видел, а то я тебя знаю.