Майне либе Лизхен

– Не пила и не буду. У меня от них голова кружится. Ты самвидел, сколько там противопоказаний. И потом, нельзя запиватьтаблетки кофе, а без кофе я не могу…

– Опять за свое?!

– Я тебе сто раз объясняла: в моем возрасте организму ужене надо помогать. Ему надо не мешать, он старый и мудрый, он самсправится… возможно. Шансы, во всяком случае, есть. А твоя химияего дезориентирует. И потом, современная фармацевтика – это чистыйбизнес, я его поддерживать не желаю. – И Ба, вздохнув отпереполняющих ее приятных чувств, отдалась наслаждению кофе.

Левушка открыл было рот, чтобы ввязаться в дискуссию – отношениеБа к лекарствам возмущало его до глубины души. Подумать только –пройдя всю войну врачом в госпитале и до семидесяти лет проработавв районной больнице терапевтом, она на старости лет сохранила верутолько в антибиотики. Ну и в полезные вещи вроде перекиси водородаи зеленки. А студент-второкурсник фармацевтического факультетамедицинской академии Левушка, напротив, почитал фармацевтику своимбудущим призванием и ревниво следил за всеми новинками в даннойобласти, но обратить в свою веру Ба у него никак не получалось.Вообще, они могли препираться по этому поводу до бесконечности, нона этот раз спора не вышло. Ба, поглощенная процессом кофепития,замахала на него рукой и показала на часы.

– Ну ладно! – сдался внук. – Вечером все равнозаставлю выпить что положено!

Ба покивала, блаженно принюхиваясь к кружке. Левушка улыбнулся ичмокнул ее в щеку. Он где-то читал: лицо, сморщенное, как печеноеяблоко. Вовсе и не похоже. Да, лицо Ба было покрыто морщинами: налбу, щеках и подбородке, вокруг глаз, они были все разными, укаждой – свое направление, свой характер и, казалось, своябиография, но сравнить это любимое лицо с каким-то там яблоком унего язык бы не повернулся. А вообще-то он втихомолку гордился тем,как замечательно выглядит его Ба: всегда в брючках и в блузке(блузки были парадные, к которым непременно прилагались бусы илиброшь, и домашние; а халат, по убеждению Ба, допустимонадевать только после ванны), до сих пор на удивление густыеволосы, правда, совсем белоснежные, красиво подстрижены (к Баспециально приходила домой девочка из соседней парикмахерской, и наее предложения «покраситься» Ба отвечала неизменным отказом, считаяэто неуместным кокетством). А главное, глаза у Ба были молодые,веселые, заинтересованные. Словом, к ней совершенно не подходилоглупое словечко «бабуля» или грубое «старуха». Она была – Ба.Единственная на свете, самая лучшая и самая молодая.

– Я тебя люблю, – сообщил он, протискиваясь мимобабушки к выходу – кухня была узкой, как бутылка.

– Тогда носи шапку на голове, а не в кармане, сделаймилость, зима на дворе, я же все из окна вижу, – ворчливоответила его замечательная Ба, что в переводе означало: я тебя тожелюблю, родной мой, самый хороший на свете человек, и скучаю, иначинаю ждать твоего возвращения, как только за тобой закрываетсядверь! Но на подобные нежности Ба была не щедра. Она считала, чтораз уж ей, старухе, доверено воспитание внука, то она должнавоспитать его настоящим мужчиной, без всяких там «сюси-пуси» ипоцелуйчиков. И никогда не признавалась, что она каждый раззамирает от счастья, когда слышит Левушкино «люблю», как она ждетэтого слова. Ничего, мужчина может себе это позволить, еслинечасто.

– А ты не кури много, ладно? – уже из прихожейпрокричал внук. – Я тебе на этой неделе сигареты большепокупать не буду, и не проси! Твой лимит весь вышел! Пока!

– Подумаешь… Здоровой все равно уже не помру, –резонно возразила Ба захлопнувшейся двери и немедленно потянуласьза сигаретой. – А мне Галя купит. Или Герман Иванович.

– Солнышки! Готовьте чирики! Железные рубли у меня есть!Без сдачи никто не останется! Покупайте-успевайте, с Нового годавсе равно подорожают! – Бойкая тетка-кондукторша энергичнопротискивалась через толпу пассажиров, собирая в ладонь мелочь ираздавая направо и налево сдачу вместе с крохотными билетиками,каждый из которых зачем-то еще надлежало надорвать. Тетка былаодета в потрепанную шубу из когда-то голубого, а ныне грязно-серогоискусственного меха, вязаный берет, который лет пять назад можнобыло бы назвать мохеровым, и растоптанные валенки на резиновойподошве. Из-под берета выпрастывались круто завитые локонынеопределенного пегого цвета, что делало кондукторшу похожей нагрязного пуделя. На руках у тетки красовались зеленые перчатки снаполовину обрезанными пальцами, позволявшие по достоинству оценитьманикюр цвета «вырви глаз», тоже, впрочем, наполовину облезший.

Дама с кокетливой стрижкой, одетая в пуховик молодежного покроя,немедленно возмутилась:

– Вот паразиты! Как Новый год, так они цены повышают! А навыборах врали, что все останется, как было… Это куда же мыкатимся?

– А вам-то что? – парировала кондукторша. – Выже по пенсионному ездите, забесплатно. Вон вас, льготников, полныйтроллейбус! А с кого мне план выполнять, спрашивается? Она нахаляву ездит, причем который год, и еще возмущается!

– А вы мне не хамите! – обиделась дама в пуховике,брезгливо отстраняясь от невоспитанной кондукторши. – Откудавы знаете, что я по пенсионному? Я вам его еще не показывала!

– Чего я – так не вижу, что ли, у кого пенсионное, у когонет? – фыркнула кондукторша.

– Нет, это действительно хамство! Я на вас жаловатьсябуду! – Дама в пуховике оглянулась по сторонам, ища поддержки,но сонные пассажиры, сидя и стоя досматривавшие утренние сны, былине склонны ввязываться в борьбу за культуру обслуживания вобщественном транспорте.

– А чего жаловаться-то? – Кондукторша, невзирая натесноту, даже умудрилась каким-то образом упереть руки в бока исклочной буквой «ф» нависла над дамой, а дама отпрянула уже небрезгливо, но испуганно, вжавшись в стенку до отказа. – Есливы не на пенсии – берите билет, я тогда извиняюсь. Не берете билет– пенсионное покажите, как положено. Я же говорю: не первый годбесплатно ездите, порядки должны знать.

Дама в пуховике еще раз украдкой оглянулась по сторонам,поколебавшись, достала из сумочки пенсионное удостоверение и сненавистью ткнула под нос кондукторше. Та равнодушно кивнула ипринялась протискиваться дальше, продолжая, однако, что-то громковорчать себе под нос про «совсем совесть потерявших, хотя и немолоденькие уже». Оставленная в покое дама деликатно зашмыгаланосом в желтый носовой платочек.

Минуту спустя кондукторша протянула билет небритому мрачномумужику и в придачу высыпала ему в ладонь горсть мелочи.

– А нормальных денег у тебя нет? – поинтересовалсямужик, с тоской глядя на едва уместившуюся в ладони кучуметаллических кругляшков. – На паперти, что ли, стояла?

– А ты мне не «тыкай»! – мгновенно взвиласькондукторша. – Много вас тут! Вечно сами норовите все мнеспихнуть, а я с полной сумкой таскайся! Размечтался!

В качестве аргумента она подняла повыше свою сумку, тяжелозвякнувшую металлом. Мужик плюнул и, решив не связываться сосклочной теткой, ссыпал мелочь в карман. Кондукторша, создаваявокруг себя маленькие энергетические смерчи, отправилась дальше.Симпатичному парню, опасливо протянувшему пятисотрублевую купюру,она игриво предложила купить рулончик билетов оптом:

– Солнышко, да я тебе сейчас на всю оставшуюся жизньотмотаю! На кой черт тебе столько мелочи?

Однако, получив отказ, не обиделась и сдачу отсчитала бумажками.Озябшей девчонке вручила счастливый билетик, пообещав, что«непременно подействует», согнала с места подростка и усадиламамашу с малышом. Все это она проделывала шумно и с увлечением,неизменно ввязываясь во все конфликтные ситуации и доводя их допобедного конца.

На последней площадке обнаружился безбилетник. Мужчина летсорока сунул ей под нос какие-то корочки, кондукторшу они покаким-то причинам не устроили, и она немедленно затеяла звонкуюсклоку. Мужчина поначалу молчал, смотрел в окно, изучал свойсотовый телефон. Кондукторша поддавала жару, призывая на помощьобщественность. Пассажиры понемногу втягивались в конфликт,принимая ту или иную сторону (платить иль не платить – из вечныхвопросов)… словом, поездка обещала быть нескучной.