Майне либе Лизхен

– Приличный с виду человек! И сидит, как порядочный! Я непосмотрю на твои корочки поганые! – бушевалакондукторша. – Сейчас будет остановка, я тебя в милициюсдам!

– Иди на… – миролюбиво посоветовал мужчина,решив-таки поддержать беседу.

Кондукторша набрала побольше воздуха и, привстав на цыпочки дляулучшения акустики, обложила несчастного «зайца» и всю его роднютаким виртуозным матом, что вагон изумленно притих, вслушиваясь вэхо. Кондукторша, гордо поправив сползший на глаза берет, уселасьна свое место и с возвышения оглядела обалдевших пассажироввзглядом триумфатора. Выходивший на остановке потрепанный мужичок,заслушавшись, споткнулся и едва не упал. Но пока не закрыласьдверь, он успел показать кондукторше поднятый вверх большойпалец:

– Слышь, тетка? Круто! Уважаю!

Профессор Герман Иванович Мокроносов в это утро собирался наработу особенно тщательно. Во-первых, надел новый костюм.Собственно, новым он был пять лет назад, когда вместе с нынепокойной супругой они покупали его в военторге, готовясь кторжественным мероприятиям по поводу его семидесятилетия. Но, сдругой стороны, с тех пор и надевал его профессор нечасто, лишь поособым случаям – берег. Так что костюм был, можно сказать, сиголочки, ну разве что брюки чуть-чуть сели после стирки и сталикоротковаты, но это если придираться, а Германа Ивановича дажестуденты никогда не считали придирой. Во-вторых, выпил двойную дозувсех полагающихся таблеток, потому что по опыту знал – от приятноговолнения у него тоже запросто может подскочить давление, а сегодняэто было бы особенно некстати. И в-третьих, перед уходом заглянул ксоседке, чего в обычные дни тоже не делал, полагая, что беспокоитьженщину рано утром – дурной тон. Но сегодня случай былособенный.

– Герман Иванович, голубчик, как хорошо, что вызаглянули, – обрадовалась она. – Я как раз хотела васпопросить… А что это вы сегодня таким франтом? День рождения? Такведь он же у вас после Нового года, я точно помню – третьегоянваря… – Соседка, добрая душа, говорила чуть громче, чемобычно, знала, что Герман Иванович слышит плоховато, хотя искрывает это изо всех сил.

– Нет-нет, до дня рождения действительно еще неделя.Извините великодушно, Елизавета Владимировна, что беспокою вас такрано…

– Да что вы, голубчик, какой сон в наши годы? Я с пятиутра на ногах, все боялась Левушку разбудить. Что вы хотели?

– Посмотрите, пожалуйста, все ли в порядке – женским, таксказать, глазом. А то, когда собираешься сам, можно что-то иупустить. Наташенька, покойница, меня всегда перед уходом на работуосматривала со всех сторон, мало ли что может случиться – пятногде-то или шов разошелся.

– И совершенно правильно делала, – подтвердиласоседка, поворачивая профессора так и сяк. – Все в полномпорядке! Впрочем, как всегда! Отлично сидит. Разве чтобрюки… – Соседка ухватила брюки за бока и энергично дернулакнизу. Герман Иванович застенчиво ойкнул. – Вот теперьидеально. У вас фигура, как у юноши. Нынешние мужчины взяли модунабирать вес после тридцати.

– А галстук этот… Как по-вашему – не слишкомкричащий? – озаботился визитер и добавил, оправдываясь: – Сынподарил. Может, все-таки лучше старый надеть? Тот, с краснымиполосками?

– Нет, по-моему, не стоит. Он уже слишком старый. И вот нанем-то точно пятно, мы еще в прошлом году, весной, когда вы,голубчик, ходили на вручение дипломов, пытались его отстирать, но унас ничего не вышло. Да разве вы его не выбросили? Мы же еще тогдарешили – выбросить!

– Нет, жалею все, – виновато развел рукамипрофессор. – Так привыкаешь к вещам.

– Ну, подарите мне, – предложила соседка, – а явыброшу. Мне не жалко. Шучу-шучу! Оставьте этот галстук. Сейчасдаже дикторы программу «Время»… или как ее там теперь… ведут врозовых галстуках. Так что у вас сегодня за праздник?

– У меня сегодня лекция… особенная! – поделилсярадостью профессор.

– «Классическая марксистская теория в интерпретациисовременной философской мысли», – проявила незауряднуюосведомленность соседка. – Так, кажется?

– Совершенно верно! – радостно закивал ГерманИванович, как будто услышал что-то очень приятное. – Вы жепонимаете, что это для меня значит! Первокурсники – почтидети, – и я должен познакомить их с удивительными высотамифилософской мысли, которые могут в корне изменить ихмировоззрение!

– У нынешних первокурсников вообще нет никакогомировоззрения, так что и менять им нечего, – проворчала себепод нос соседка и добавила погромче: – Вы совершенно правы, только,ради бога, не увлекайтесь слишком, поберегите сердце. Ихмировоззрение не стоит вашего здоровья.

– А вот это еще как сказать, как сказать! Если нужно, яготов пожертвовать… Но я двойную дозу всех таблеток принял, навсякий случай.

– И совершенно напрасно! – рассердиласьсоседка. – Герман Иванович, голубчик, сколько вам можноповторять: нельзя этого делать! Твержу-твержу, и все как об стенкугорох! Ладно, идите, а то опоздаете, не дай бог, а уж вечером мы свами поговорим на эту тему.

– В восемнадцать тридцать, как обычно, – заторопилсяпрофессор. – Буду без опоздания!

Художник Пустовалов сидел перед мольбертом, на которомкрасовался белый лист бумаги. Совершенно, абсолютно, безупречнобелый. Как снег. Этот снег пугал Пустовалова своим торжествующимсиянием, от него исходил физически ощутимый холод. Пустовалов зябковздрогнул и попытался натянуть на заледеневшие пальцы рукавастарого, изношенного до дыр свитера. Это не помогло. Но если пальцыуже почти не шевелятся от холода, то как же он будет рисовать,когда наконец вспомнит?! Испугавшись этой мысли, Пустовалов решилпойти на кухню и согреть чайник. Выходя из комнаты, он выключилсвет – надо экономить, по счетам за электричество он не платил ужеочень давно, и уже дважды вешали на дверь их подъезда объявление сугрозой отключить электричество у должников. Правда, оба объявленияон потихоньку сорвал и выбросил, и это, судя по всему, помогло, нокто знает, что будет дальше? Вот если бы он нарисовал картину, еенепременно купили бы: месяца два назад… или три… тогда еще былотепло, это точно… к нему приходила дама из галереи, они былизнакомы раньше, но он никак не мог вспомнить, как ее зовут – то лиЖанна, то ли Кристина… Так вот, эта дама говорила, что адрес далаей его жена, что на его картины есть покупатель, кто-то хочетоформить интерьер своего офиса именно его, Пустовалова, картинами,и это было очень приятно слышать. Но тогда у него не было картин,все куда-то подевались при переезде. Эта самая Кристина… или Жанна,даже оставила аванс – вот тогда он и заплатил за квартиру, купилбумагу и краски и еще дал кому-то взаймы… а на электричество уже нехватило. Кажется, это было давно… еще осенью. Точно, как разнакануне как-то разом пожелтели листья стоявшего под окном клена,он заметил. А обещанные картины так и не нарисовал, не смог, и этоего ужасно беспокоило.

В крошечное, под потолком, кухонное оконце пробивался дневнойсвет. Странно, удивился Пустовалов. Когда он садился за мольберт,была ночь, за стенкой еще работал телевизор. Неужели он всю ночьпросидел перед этим проклятым белым листом – и напрасно? Заваркаеще оставалась на донышке жестяной банки, а вот сахара давно небыло. Зато было варенье, которым его угостила соседка, и был хлеб.Вкусно пахнущая круглая буханка, и это тоже было удивительно,потому что Пустовалов никак не мог вспомнить, чтобы он ходил вчераза хлебом. Оказалось, что он ужасно голоден. Так голоден, что унего даже не хватило терпения нарезать хлеб на ломти. Торопясь, онломал его на куски, макал в налитое на блюдце варенье и ел, ел…Потом выпил большую кружку обжигающего чая и понял, что, кажется,согрелся.

Он вернулся в комнату, отдернул старое одеяло, игравшее рольпортьеры, и в комнату робко проник неуверенный свет зимнего дня.Пожалуй, уже десять утра, не меньше. Часов у него не было, точнее,были, но в них давным-давно сели батарейки. Кажется, говорят, чтосчастливые часов не наблюдают. Стало быть, он счастливый –усмехнулся Пустовалов, опять подошел к мольберту и уставился набелый лист бумаги. Вспоминай – приказал он себе. Он должен былвспомнить лето. Летом было тепло, у него не мерзли руки. Летом онжил в доме, выходящем окнами на городской пруд, и по утрамсолнечные блики, отражаясь в воде, играли на потолке комнаты. Летому него в голове было полно идей и планов. В каком году было этолето – в прошлом? В нынешнем? Он не помнил, да это и неважно. Важното, что летом рядом были жена и сын Димка. И они с Димкой ходили взоопарк, а потом он учил Димку рисовать зверей. Да! Зверей…Лихорадочно разбросав листы, занимавшие весь угол комнаты,Пустовалов нашел то, что искал – на Димкиных рисунках застенчивоулыбался оранжевый жираф, щурился толстый голубой бегемот, зевал отскуки лохматый желтый лев, и висела вниз головой озорная зеленаямартышка. Множество своих картин он при переезде растерял, а эти,Димкины, сберег… Из-за них все и началось. А вернее, закончилось…Нет-нет, про это не надо.