Страница 52 из 63
На вопрос директора - как нравится машина, Федько дипломатично ответил:
- Вот слетаем…
Слетали они назавтра - весь первый день ушел на изучение описаний, инструкций, схем, чертежей: как ее ни называй, а по существу-то машина новая.
Сам по себе самостоятельный вылет на новой для себя машине без провозных для квалифицированного испытателя не проблема. Имея за плечами несколько десятков типов облетанных летательных аппаратов, он понимает, что каждой черточкой своего нрава эта новая машина будет похожа на что-то, ранее встречавшееся. А у Федько с Литвиновым в активе были не десятки, а больше сотни типов самолетов, на которых каждый из них полетал.
Но что действительно требует от летчика на каждой новой машине большого внимания и тщательной подготовки - это оборудование. Кабина современного самолета плотно - один к одному - забита приборами, ручками, кнопками, тумблерами. И тут, если что-нибудь перепутать, включить не то, что надо, или не тогда, когда надо, или просто забыть, упустить, из виду, не обратить внимания, - это может обойтись очень и очень недешево…
Летчики долго обживались в кабине.
Слезли на землю, когда стало уже темнеть и механики начали разворачивать самолетные чехлы, недвусмысленно намекая, что пора бы, мол, и честь знать!
Литвинов любил эту сторону своей работы. Конечно, она доставляла меньше радости и удовольствия, чем сам полет, но была и в ней своя изюминка. Знакомясь с расчетами, рассматривая графики продувок, даже просто разглядывая стоящий на земле самолет, Марат все время прицеливался к одному: каков он в полете, что за характер у него, какие особенности? А потом, полетав на этом самолете, снова возвращался к тому, что угадал заранее, а чего не угадал. И искал последнему - чего не угадал - объяснений: где ошибся, чего не учел в своих прогнозах, на что не обратил должного внимания, а что, напротив, переоценил. Называл это: пустить в ход линию обратной связи. И, проделав такую процедуру на десятках летательных аппаратов, на которых вылетал, научился предугадывать их пилотажные свойства почти безошибочно. Летчики не раз обсуждали это умение Марата.
- Силен, черт! - сказал как-то восхищенный Аскольдов. - Прямо мистика какая-то.
- Ничего не мистика, - возразил реалистически мыслящий и не склонный к вере в потусторонние явления Нароков. - Просто интуиция… - И, подумав, добавил: - Но та самая, которая дочь информации.
Вечером отправились в гости. Пригласил к себе Труханов. Литвинов попробовал было уклониться:
- Завтра же с утра работать. Надо бы выспаться… Но Tpyxaнов настоял:
- Так мы ж недолго. Часика два - и по домам… Я уже позвал кое-кого. А Таисия моя чего-то напекла…
Последний довод решил дело. Пренебречь стараниями гостеприимной хозяйки - это было бы непростительно.
- Будем джентльменами, - сказал Степан.
- Будем. Ничего другого не остается, - согласился Марат.
Труханов жил в заводском доме, в пятнадцати минутах ходу от проходной. Мог бы получить квартиру в центре города, но, несмотря на нажим со стороны жены, периодически то усиливающийся, то временно затихавший и никогда не прекращающийся полностью, никуда далеко отрываться от завода не хотел.
Комнаты, увиденные гостями, казалось, принадлежали разным квартирам. Одна, большая, служившая, по-видимому, одновременно и столовой, и спальней, и «приемной», была плотно уставлена разного рода пуфиками, диванчиками, креслицами, на которых возлежало множество вышитых подушек. На всех горизонтальных площадках - буфете, этажерке, комоде - лежали столь же щедро вышитые салфетки со стоящими на них фарфоровыми статуэтками. С развешанных по стенам картинок глядели маркизы в напудренных париках, пастухи, пастушки и почему-то морда здоровенного добродушного сенбернара, которого обнимала за шею крохотная девчушка с розовым («Под цвет обоев», - подумал Литвинов) бантом на белокурой головке. С большого абажура свисали пышные разноцветные кисти. Телевизор - представитель иного, технического шика - выглядел, несмотря на покрывающую и его расшитую салфетку, телом несколько инородным.
Зато соседняя комната, принадлежавшая хозяину дома, отражала другие вкусы, а также, как заподозрили гости, его ответную реакцию на стиль большой комнаты. Здесь стоял только стол, два стула, узкая солдатская койка, несколько полок с книгами да небольшой верстачок со слесарными и столярными инструментами. Даже такой непременной принадлежности комнаты летчика, как модели самолетов, и той не было. Впрочем, последнее обстоятельство объяснялось скорее всего тем, что Труханову до первого из юбилеев, к которым обычно приурочиваются подношения моделей, оставалось еще годиков пять. Так что в этом отношении у него все было впереди.
Кроме хозяев - Труханова и его жены, миловидной полной блондинки со сложно организованной, похожей на буддийскую пагоду прической, - в большой комнате сидели тесть Труханова - костистый старик, старший мастер большого сборочного конвейера, его друг - цеховой бухгалтер да два летчика-испытателя, шапочно знакомые Федько и Литвинову и отличающиеся забавной контрастностью своих шевелюр: у одного голова была наголо брита, а другой оказался счастливым обладателем густой черной шапки волос. Все - свои, заводские.
Труханову и другим заводским летчикам полетать завтра никак не светило. Календарь показывал начало второй декады, а завод, хоть и выполнял план исправно, но, как и многие его собратья, львиную долю продукции сдавал в последние дни месяца: двадцать девятого, тридцатого, тридцать первого числа. А иногда, вопреки структуре принятого в цивилизованном мире календаря, даже тридцать второго, а то и тридцать третьего. Эти малопривычные нашему слуху числа имели вполне реальное объяснение: в первые дни следующего месяца «досдавалась» продукция предыдущего… С этим боролись. Разрабатывали прекрасные планы перехода на равномерный, ритмичный выпуск. Чего-то в этом направлении вроде бы уже добились.
- Добились, добились, - проворчал критически настроенный тесть хозяина дома. - Пока только того добились, что аврал чуть раньше начинается: не двадцать седьмого, а двадцать второго. Или двадцать третьего.
- Раньше начинается, значит, ровнее проходит. Не такой острый пик имеет, - оптимистично заметил бритоголовый летчик.
- Острый, не острый… Работать разучились, вот в чем дело! Посмотришь на работничков наших нынешних - вроде никому ничего не надо, лишь бы время худо-бедно до звонка протянуть. И вообще - порядка нет… Вот раньше - работали. Взять хотя бы в войну. Станков не хватало, сырья, энергии - всего не хватало. Людей толком ни накормить, ни одеть, ни согреть - ничего этого не могли. В первую зиму, только эвакуировались, в общежитии одна койка на двоих была: один работает, другой спит. Но ответственности хватало. Каждый свою ответственность понимал. Личную. Люди жили работой. И уж порядок был - будьте покойны!
- А ты немного не… как бы сказать, не идеализируешь то время? - спросил бухгалтер. - Это ведь наше, возрастное: что было в молодости, то и прекрасно. Ностальгия.
- Ничуть не идеализирую. Иначе войну бы не выиграли. А вот этим самым и взяли: ответственностью, а главное дело - порядком. Железным порядком.
- Извините, - вступил в дискуссию Федько, - мне кажется, что очень уж тосковать по прошлым порядкам все-таки не стоит… Даже если производство взять. Слов нет, продукцию давали, фронт обеспечивали. Но таких требований к этой продукции, как сейчас, и в мыслях не держали. Долговечность, скажем. Кому она была нужна, если все равно тот же штурмовик в среднем, пока его собьют, двадцать пять, тридцать, от силы полсотни вылетов только и успевал сделать… Или качество. Смотрели так: работает, воевать может - и ладно. Конечно, если что-нибудь совсем исключительное случалось… Вот, например, когда на Курской дуге у наших истребителей на скорости обшивка с крыла стала слетать. Тут, понятно, тревогу забили, навалились, пресекли. Но если не такой катастрофический случай брать, то на качество смотрели… скажем так: совсем иначе, чем сейчас жизнь заставляет. Многие проблемы просто вообще не ставились - не доросли мы тогда до них.