Страница 3 из 10
Взор Петровича упал на ворох неоплаченных коммунальных счетов, и его настроение испортилось вконец.
— Мошенники, — переключился неугомонный пенсионер на своих более преуспевших единомышленников, — пока я им нужен был, то так и подкатывали на своих сраных «мерседесах» — мол, ты у нас, Петрович, славный герой, узник совести, поагитируй за нас. А теперь, как в этот долбанный парламент пролезли, будто вши, так и знать больше не хотят. Гнушаются, видите ли! Хоть бы пачку чая кто прислал. Небось как следующие выборы подойдут, так опять припрутся. А вот жопу им!..
Петрович бросил раздраженный взор в телевизор — там шел обзор зарубежных новостей: Лужков торжественно сдергивал простыню с очередного изваяния Церетели. Но даже и эти невинные кадры не улучшили Петровичу настроения:
— Лужков тоже скотина, уж так меня расхваливал, а хоть бы копейкой ссудил. Вы, говорит, дорогой Манфред Петрович, главный борец с национализмом, пламенный защитник русскоязычного населения во всем ближнем, дальнем и внутреннем зарубежье. Свинья в кепке! А сам чего вытворяет с этими, как их, «лицами кавказской национальности». А по-моему, так на свете существуют лица только двух национальностей: недорезанных буржуев и трудящихся!
Тем временем с экрана уже вещал телеобозреватель, который обычно в завершение выпуска подводил итоги дня:
— Можно сказать, что с уходом Лавинской левый фланг нашего политического спектра лишился последнего истинного социалиста — ясно, что назвать банкиров и домовладельцев из фракции «За ОС» левыми можно лишь с очень большой натяжкой.
— Что верно, то верно, — немного успокоившись, согласился Петрович. Хоть покойница и впадала порой в ересь опортунизма и ревизионизма, но за интересы трудящихся стояла твердо.
— Я сейчас не говорю о товарище Нахтигале, — продолжал обозреватель, — в настоящее время его скорее можно сравнить с использованным презервативом…
— Что-о?!! — взревел Петрович и швырнул в телевизор стоптанным шлепанцем. — Ах ты подонок! Выродок!! Ублюдок!!!
Однако телевизор продолжал издевательски извергать из себя слова неприятные для Манфреда Петровича, но увы — совершенно справедливые.
Утром Василий Дубов на своем верном «Москвиче» отправился к дому, в котором жила покойная Луиза Лавинска. Адресом его снабдил, для виду немного поворчав, инспектор полиции Берг. Разумеется, частный детектив не ждал от этой поездки чего-то нового и даже был готов к тому, что она окажется совершенно бесполезной.
Оставив «Москвич» на небольшой площадке перед трехэтажным домом довоенной постройки, Василий оглянулся. Перед входом на лавочке мирно вязала чулочек пожилая женщина — Василий без труда распознал в ней одну из тех старожилок, которые всегда все про всех знают. Теперь детективу предстояло войти к ней в доверие и расспросить о Лавинской.
Однако старушка сама окликнула Дубова:
— Молодой человек, что вы ищете?
Василий подошел к лавочке и изобразил на лице самую лучезарную улыбку, на какую был способен:
— Доброе утро, сударыня! Я расследую обстоятельства гибели вашей соседки Луизы Лавинской.
— А, так вы из полиции?
Расслышав в голосе старушки явственные нотки недоверия и даже враждебности, Дубов поспешно возразил:
— Нет-нет, сударыня. Я всего лишь частный сыщик. Василий Дубов, к вашим услугам.
— А, так вы наш человек! — обрадовалась старушка. Льда недоверия как не бывало.
— В каком смысле — наш? — не понял детектив.
— А то не знаете! — уже почти заговорщически подмигнула бабушка. Полиции я бы ничего не сказала, а вам помогу с удовольствием.
— Простите, сударыня, как вас звать-величать?
— Марья Васильевна.
— Скажите, Марья Васильевна, вы не замечали ничего странного за последние дни?
— Да нет вроде бы, — не очень уверенно ответила Марья Васильевна. Вообще-то ведь покойница, царствие ей небесное, — старушка истово перекрестилась, — правильную жизнь вела. И за народ всегда стояла…
— А машина? — спросил Дубов. — Где она обычно ее ставила?
— Да там же, где ваша. Разве чуть левее. Ах да, совсем забыла! Как раз позавчера возле нее двое каких-то молодых парней крутились.
— Вот как? — насторожился детектив. — Марья Васильевна, вы их смогли бы описать?
— Трудновато, — вздохнула старушка, — но если бы снова увидала, то узнала бы непременно.
— А как они были одеты? Какая прическа?
— Как одеты? Да обычно, без этих новомодных штучек. А прическа… Погодите, дайте вспомнить. У одного волосы коротко стриженые, а у другого наоборот, длинные. Ну, я-то, конечно, крикнула — чего это вы тут, ребята, делаете? А они мне очень так вежливо ответили, что они покупатели и что хозяйка им разрешила осмотреть машину.
— И вы им поверили?
— Да не очень. Хотела спросить у самой, да не встретила, а на следующий день… — Марья Васильевна совсем пригорюнилась.
— Ну хорошо, Марья Васильевна, — Дубов протянул ей свою визитную карточку, — спасибо вам за ценную информацию. Если что-то еще узнаете, то дайте знать, будьте уж так любезны.
— Да-да, конечно, — закивала старушка.
«Значит, Лавинска действительно пыталась продать „Жигули“, — размышлял Василий, неспеша ведя „Москвич“ по колдобистой улице, — и ничего нового я не узнал. Хотя надо еще подождать, что мне сообщит насчет автомобиля инспектор Берг…»
На светофоре зажегся красный свет, и Дубов затормозил.
— А может, прав Аскольд Мартынович — нет в этом деле никаких тайн, сказал детектив своему отражению в зеркальце.
Красный свет сменился желтым, затем зеленым, и «Москвич» тронулся с места. Но тут через улицу побежал какой-то человек. Василий ударил по тормозам, и очень вовремя — машина остановилась прямо перед носом незадачливого пешехода.
Петрович открыл газету и на первой же странице увидел некролог под фотографией Луизы Лавинской. «А я вот подохну — ни одна сволочь не вспомнит, — подумал он. — Хотя нет — вспомнят, еще как вспомнят. И на похороны слетятся, как стервятники на мертвечинку. Не дождетесь, голубчики…»
И вдруг ему явственно вспомнилась последняя встреча с Лавинской — та самая, обнародования факта которой он так опасался. В тот день Манфред Петрович находился в самом мерзопакостном настроении — «Местное время» вылило на него очередной ушат помоев. Обесчещенный пасквилянтами Петрович в бессильной злобе выл, царапал обои, рвал в куски мерзкую газетенку, но когда раздался звонок в дверь, тут же смирил чувства и даже успел убрать следы своего праведного гнева.
— А, добрый денек, товарищ Лавинска, — приветливо разулыбался Петрович, впуская гостью. — Наконец-то побаловали старичка своим визитом. А вы все молодеете…
— Благодарю вас, Манфред Петрович, — чуть смутилась Лавинска, проходя в кухню. — Но я пришла поговорить о деле…
— Нет-нет, о делах потом, — весело суетился хлебосольный хозяин, — а первым делом я вас чайком угощу. Ах, какая незадача — как раз вся заварка вышла!
— Я наслышана о вашем трудном положении и кое-чего прихватила. — С этими словами гостья принялась выкладывать из авоськи хлеб, колбасу, чай, плавленые сырки… Уже два дня сидящий на воде и черствых корках Петрович с жадностью взирал на продукты. Ему страсть как хотелось схватить палку сервелада и тут же съесть вместе со шкуркой, но он понимал, что надо сдерживаться.
— Вот уж спасибо, — ворковал Петрович, привычно заваривая чай, — а то до пенсии неделя, сами знаете, какие теперь пенсии, а сколько дерут за квартиру, за электричество, за газ… Да-да, понимаю, вы человек занятой, это я тут лодырничаю да на судьбу жалюсь… Так что же у вас за дельце?
— Я хотела поговорить с вами, Манфред Петрович, о последних выходках национал-большевиков в Вермутском парке.
Петрович обреченно вздохнул. Он так и предполагал, что речь пойдет о чем-то неприятном. Значит, придется выкручиваться.
— Да, мне их деятельность тоже не по душе, — как ни в чем не бывало ответил Петрович. — Но я даже не представляю, чем мог бы вам посодействовать…