Страница 4 из 10
— Как известно, митинг был организован Социалистической партией, продолжала Лавинска. — Я думала, что руководство партии не было в курсе, что они сами осуждают лимоновцев, но оказалось, что им как будто даже импонируют эти красно-коричневые хулиганы. Во всяком случае, никто из наших лидеров не только не осудил, но даже толком от них не отмежевался.
— Сожалею, — вздохнул Петрович, — но я-то чем могу помочь? Да-да, знаю, что вы сейчас скажете — что я «крестный отец» социалистов и духовный вождь всего блока «За ОС». Но на самом деле все обстоит совершенно иначе. Они меня… — Манфред осекся, так как у него чуть не вырвалось словечко «кинули». — Они давно отошли от генеральной линии, впали в ревизионизм. Да что там — просто сделались опортунистами и ренегатами.
— Ну хорошо, пусть так, — не сдавалась гостья, — но вы, лично вы можете сказать свое веское слово? Ведь вы, Манфред Петрович, пользуетесь заслуженным авторитетом как раз у той части общества, на которую пытаются воздействовать лимоновцы. Ваш долг — публично осудить их!
— Долг, долг, — чуть помолчав, зло ответил Петрович. — А где вы все были, когда я в девяносто первом пытался сохранить единство партии и целостность Союза? — Немного смягчившись, он доверительно продолжал: — Поймите, товарищ, нынче времена не те. Время разбрасывать камни прошло, настал черед их собирать. Вы же сами видите, что кругом творится. С кем прикажете революцию делать — с этими вашими депутатами? Как же, сейчас — полезут они на баррикады на своих буржуйских «Мерседесах»! А лимоновцы — они хоть и «национал», но все-таки большевики. Я вижу в них боевой задор комсомольцев моей тревожной молодости… А что до всех этих выпрыгов, эпатажа, свастики в белом круге, так не берите в голову. — Петрович чувствовал, что говорит то, чего не следовало бы, но остановиться уже не мог — его «несло». — Да, да, все это внешнее, наносное. Это мы отрехтуем. Мы превратим их в настоящих пламенных борцов за великое дело Ленина — Сталина!
— Тут, кажется, уже Гитлером попахивает, — негромко заметила Лавинска.
— Пусть Гитлером, — с жаром подхватил Петрович. — Мы должны быть диалектиками и из всего извлекать рациональное зерно, в том числе из идеологи национал-социализма. Пора уже признать, что и у Гитлера были свои положительные качества.
— Да что вы такое говорите?! — возмутилась гостья, но хозяин ее уже не слышал. Его по-прежнему «несло», но то, что он говорил теперь, было выстраданным, заветным, чем Петрович еще никогда и ни с кем не делился:
— Гитлер в стране порядок навел — раз. Покончил с безработицей — два. Решил еврейский вопрос — три…
— Манфред Петрович, вы это всерьез? — изумленно перебила Лавинска.
— Нет, в шутку, — сварливо ответил Петрович. И, поспешно вернув маску скромного пенсионера, захлопотал: — Постойте, куда вы, дорогуша? Вот уже и чайничек закипает…
— Спасибо, я лучше пойду, — тихо произнесла гостья. — Боюсь, что нам с вами не по пути…
…Течение воспоминаний прервал телефонный звонок. Петрович нехотя снял трубку:
— Да!
— Господин Нахтигаль? — раздался в трубке приятный женский голос. Манфред Петрович? С вами говорит Чаликова, журналистка из Москвы.
— В чем дело?
— Я хотела бы задать вам парочку вопросов. Если вы знаете, вчера в автомобильной аварии погибла Луиза Лавинска…
— Я не специалист в этой области, — отрезал Петрович, а сам подумал: «Ну вот, начинается…»
— Однако, насколько мне известно, незадолго до этого трагического события вы встречались с покойной…
— Ложь! — не выдержал Петрович. — Я ни с кем не встречался! Откуда вы знаете? Прекратите меня провоцировать!
Петрович в смятении швырнул трубку и тут же полез в письменный стол, где у него в дальнем уголке хранилась «заначка» — как раз на билет до Москвы и обратно.
— Ладно, поедем за товаром, — пробормотал он, дрожащими пальцами пересчитывая деньги. — Подальше от этих, — тут он подпустил неприличный эпитет, — журналюг, а заодно и заработаю пару копеек.
Петрович небрежно сунул деньги во внутренний карман и покинул квартиру, закрыв двери на цепочку и три замка.
Василий решительно вылез из «Москвича» с намерением вежливо, но строго разъяснить незадачливому пешеходу правила уличного движения, но неожиданно тот сам бросился в объятия сыщику:
— Вася! Узнаешь старого друга Колю?
Дубов пригляделся и признал в нарушителе своего бывшего одноклассника Колю Ивлева. Правда, выглядел тот явно не по годам потрепанным.
— Как раз на той неделе тебя вспоминал! — радостно продолжал вопить Ивлев. — Ну, сколько зим, сколько лет! А ты, я слышал, заделался частным сыщиком? Во здорово!
— А ты-то как? — прервал Василий бурный поток старого приятеля. — Все так же пишешь?
(Дело в том, что Коля Ивлев именовал себя поэтом и даже печатался в авангардном журнальчике «Источник», бурно возникшем на волне перестройки и тихо скончавшемся с наступлением рыночной экономики).
Но поэт не успел ответить, так как сзади загудели машины. Василий припарковал «Москвич» к ближайшему тротуару и тогда уж мог предаться беседе с давним знакомым.
— Писать-то пишу, да кому нужна подлинная поэзия в наш век чистогана? — вздохнул Ивлев. — Да чего уж там! Давай лучше заглянем в кофеюшку, тут за углом, очень милая дыра, там собирается, — Коля саркастически хмыкнул, творческая, блин, интеллигенция. Она же люмпенизированная сволочь.
Василию совсем не хотелось пить кофе, да еще в окружении столь неуважительно поименованной творческой интеллигенции, но чтобы не обижать Колю, согласился.
Кафе действительно оказалось дыра дырой, к тому же очень малолюдной видимо, творческая интеллигенция в это время обычно еще спала. Лишь за одним столиком пожилой человек в очках и с усами играл сам с собой в шахматы, а за другим пил кофе некий худощавый господин. У его ног похрапывал здоровенный ротвейлер в железном наморднике.
— Критик! — умиленно воскликнул Ивлев, бухаясь на стул рядом с хозяином собаки и увлекая за собой Дубова. — Михеев, ты даже не знаешь, как я тебя люблю!
— Знаю, знаю, — проворчал критик. — Уже с утра, небось, заправился?
— Ну так, самую малость, — захихикал Ивлев. — Знакомьтесь — критик Михеев, детектив Дубов. Вообрази, Вася, он так «достал» поэтов своей критикой, что пришлось завести себе столь надежного защитника! Ну как, ты уже выдрессировал Нику, чтоб кидалась только на нашего брата поэта?
— Я и не знал, что у тебя есть брат поэт, — как бы между прочим заметил Михеев. — А Ника — это моя муза.
Услышав свое имя, собака открыла один глаз, оглядела Ивлева и Дубова и, видимо, решив, что угрозы ее хозяину они не представляют, вновь задремала.
Продолжая что-то болтать, Ивлев извлек из дырявого кармана не менее дырявый кошелек и стал считать мелочь. Даже не прибегая к столь любимому им дедуктивному методу, Василий понял, что у его приятеля едва ли наберется даже на чашку растворимого кофе, и сам заказал две натурального.
— Спасибо, Вася! — патетически воскликнул Коля. — Скажи, чем бы я мог тебя отблагодарить? А, знаю! Я посвящу тебе свою лучшую поэму!
— Не слушайте его, — хмыкнул критик Михеев. — Если бы он посвящал по поэме всем, кто его угощал, то написал бы уже больше, чем Александр Дюма, Поль де Кок и Всеволод Кочетов вместе взятые.
— А критик все критикует, — не остался в долгу поэт. И, вновь оборотившись к Дубову, столь же сумбурно продолжал: — Послушай, Вася, давай лучше сходим на пикет!
— На какой пикет? — совсем изумился детектив. — С каких пор ты стал ходить на пикеты?
— Стихи бы лучше писал, — подпустил Михеев. — А то, поверите ли, все поэты подались в политику. Нас, критиков, без работы хотите оставить?
— А вы переквалифицируйтесь в политобозреватели, — предложил Ивлев. — Да нет, вообще-то я политикой не занимаюсь, но больно уж люди хорошие!
— Кто?
— Ну, эти, как их, национал-большевики. — Заметив недоуменное выражение на лице Василия, Коля поспешно добавил: — Ты не подумай, Вася, я их крайностей не разделяю, но люди и вправду прекрасные. Борются за интересы трудящихся, против разгула компрадорской буржуазии…