Страница 2 из 10
— И это весьма странно, — в глазах детектива Дубова зажегся охотничий блеск. — Значит, все-таки что-то здесь нечисто!
— Не надо искать черную кошку в темной комнате, — пробурчал инспектор Берг, — особенно если ее там нет. Потерпевшая была известным в обществе человеком, и потому работники ГАИ хотели поскорее закрыть дело. Ну, сами знаете, чтобы отвязаться от господ репортеров, а заодно и от начальства. А если вам, дорогой коллега, больше нечем заняться, то вот вам практическое дело. До недавнего времени в нашей стране почти не было проблем с наркоманией, а в последние пару месяцев грянул настоящий наркобум — такое впечатление, будто какие-то негодяи задались целью посадить всю нашу молодежь «на иглу». И, к сожалению, это им удается.
— Мафия, — безнадежно протянул Коллонтай.
— Ну что ж, Аскольд Мартынович, я принимаю ваш вызов, — сказал Дубов. Борьба с наркоманией — задача всего общества, и я постараюсь внести свою лепту в общее дело!
И детектив погрузил ложку в уже изрядно остывшие щи.
Вечером Надежда представила Василию отчет о своих разысканиях:
— Увы, похвастаться особенно нечем. От своих коллег я узнала только то, что Лавинска никогда не отказывала им в интервью, хотя она и не принадлежала к особо ярким личностям, за которыми охотятся корреспонденты. Но мне показалось, что многие склонны считать ее гибель не случайной.
— И какие основания? — насторожился Дубов.
— Никаких, — развела руками Чаликова. — Журналистская интуиция, и только. Не смейтесь, Вася, в нашей профессия она столь же нужна, как и в вашей.
— Ну хорошо, а что говорят господа политики?
— Я покрутилась в парламентских кулуарах, но сколько-то существенной информации почти не выудила. Разве что — Луиза Лавинска была депутатом от Социалистической партии, но в нынешний созыв парламента не баллотировалась. Кстати говоря, теперь социалисты и представители еще нескольких левых и промосковских партий объединены в общую фракцию, — Надя пролистала записную книжку, — «За общую справедливость». Сокращенно — «За ОС». Теперь о Лавинской. Недавно она вышла из Соцпартии, поэтому ее бывшие единомышленники отзывались о ней довольно сдержанно, хотя и не отрицали былых заслуг. Правда, и оппоненты говорили о покойной хоть и с уважением, но без особой теплоты.
— Почему, как вы думаете?
— Я так поняла, что «левые» в обиде на Лавинску, за то что она покинула свою партию, причем со скандалом, а остальные до сих пор воспринимают ее как манфредовку.
— Кого-кого, простите? — удивился Дубов. Надя снова заглянула в книжку:
— Манфредовку. Так называют сторонников Манфреда Петровича Нахтигаля, в прошлом — путчиста, противника независимости вашей республики, потом — так называемого политзаключенного, осужденного по уголовной статье «за попытку свержения законной власти». Ныне Манфред Петрович — пенсионер и неформальный лидер левой оппозиции…
— Ну что вы, Наденька, — рассмеялся детектив, — я, конечно, мало разбираюсь в политике, но уж кто такой господин Нахтигаль, прекрасно знаю. Вы лучше расскажите побольше о Лавинской.
— Так я о ней и говорю, — вскинула бровки Надя. — Во время отсидки Манфреда госпожа Лавинска постоянно выступала за его освобождение, причем занималась этим не только здесь, но и в международных организациях. И так как она всюду утверждала, что пламенного путчиста посадили не за криминал, а за политику, то тем самым терпел ущерб международный престиж вашего государства. Вот за это многие из власть имущих и недолюбливали Луизу Лавинску. Хотя и они отмечали, что покойная, в отличие от своих однопартийцев, была социалисткой по убеждению.
— В каком смысле? — удивился Василий.
— В смысле, что остальные откровенно используют «левую» фразеологию для приобретения политического, а заодно и, чего греха таить, материального капитала. Они и в парламент приезжают на «Мерседесах» и «Вольвах», усмехнулась Надя. — Так что Лавинска со своими убеждениями и «Жигулями» на их фоне выглядела белой вороной. Или, точнее, красной…
— Ну что ж, Наденька, вы неплохо поработали, — похвалил Василий. — Я еще не очень представляю, как ваши сведения помогут в расследовании, но, возможно… Погодите, я совсем забыл — пора включать новости.
Детектив щелкнул выключателем, и на экране телевизора появилась дикторша:
— …сочувствие родным и близким покойной. Неделю тому назад она дала свое последнее интервью нашей программе, которое мы теперь повторяем.
На экране возник уголок парка со скамейкой, на которой в свободных позах сидели человек с микрофоном и статная женщина в длинном темном платье, единственным украшением которого служила крупная янтарная брошь.
— Госпожа Лавинска, местом нашего интервью вы избрали Вермутский парк. Почему?
— Здесь произошли события, заставившие меня выступить с этим заявлением, ответила госпожа Лавинска приятным грудным голосом. — Я имею в виду митинг Социалистической партии, заявленный как акция протеста против ухудшающегося уровня жизни.
— То есть то мероприятие, где национал-большевики учинили, мягко говоря, некоторые беспорядки? — уточнил корреспондент.
— Да, — кивнула Лавинска. — Знаете, я всегда была за социальную справедливость и дружбу между народами и не хочу иметь ничего общего с хулиганами, ненавидящими мой народ и использующими нацистскую символику. После митинга я потребовала от руководства Социалистической партии отмежеваться от национал-большевиков, однако это до сих пор не сделано. И так как мне стало ясно, что многие мои коллеги по партии негласно сочувствуют идеям, совершенно для меня неприемлемым, то я приняла решение, да, очень трудное для меня, но окончательное, о выходе из Соцпартии.
Лавинску и корреспондента сменили кадры митинга в том же парке — два десятка молодых людей в кожаных куртках с красными повязками на рукавах, где в белом круге чернели серп и молот. Они держали плакаты «Долой ваш собачий язык!», «Вся власть НБП!» и прочие в том же духе и выкрикивали соответствующие лозунги. Камера выхватила крупным планом одного из лимоновцев — Василия поразили его пустые глаза и явно нескоординированные движения, хотя на пьяного он похож не был.
— Вася, а почему парк называется Вермутским? — спросила Надя, когда сюжет завершился.
— Особенности национальной топонимики, — озорно усмехнулся детектив. Раньше парк носил имя Калинина, но все его называли Вермутским, поскольку там каждодневно собирались пьяницы и пили «Вермут». В советские времена под этим названием продавалась дурно пахнущая бормотуха, и мы даже не представляли, что на самом деле вермут — это особая настойка на травах. В общем, после советской власти название Калининский по вполне понятным причинам решили отменить, а чтобы не придумывать чего-то заумного, то так и назвали — Вермутский.
— А, ну ясно, — кивнула Надя, то ли поверив, то ли не поверив дубовскому объяснению. — Погодите, совсем забыла! Кто-то из депутатов, уж не помню из какой фракции, говорил мне, что накануне этого нашумевшего интервью Лавинска встречалась с Манфредом Петровичем Нахтигалем, причем прямо у него дома.
— Вот оно как, — хмыкнул Василий. — Лимоновцы, Петрович, Лавинска, митинг, интервью, авария… Нет, неспроста все это. — И детектив решительно набрал домашний номер инспектора Берга.
Вечерние новости смотрел в своей скромной квартирке и Манфред Петрович Нахтигаль. Разумеется, он не мог знать о разговоре частного детектива Дубова и журналистки Чаликовой на другом конце города, но душу мятежного экс-путчиста грызли смутные опасения.
«Только бы никто не пронюхал, что она была у меня перед этим идиотским интервью, — думал он, тупо глядя на брошку Лавинской. — Я-то знаю, что я не при чем, но на фига мне лишняя шумиха? Сейчас ведь чуть что — все шишки на меня. Или и вправду куда-нибудь смыться, да хоть бы за товаром, черт бы его подрал, пока шухер не пройдет? Мне в этом деле засвечиваться ни к чему».