Страница 4 из 112
Глава 1.
Глава 1
Чужое небо
Сначала был холод.
Не тот холод, который пробирается под куртку ранним утром у магазина, когда ещё темно, а ты стоишь у двери с ключами в руке и думаешь, что нормальные люди в такую рань спят, а не принимают хлеб. И не тот, лесной, влажный, когда ночью просыпаешься под елью, слышишь, как где-то рядом трещит ветка, и стараешься дышать тише, потому что брат где-то там, далеко, конечно, «наблюдает», но по факту ты одна, с ножом, спичками и желанием прибить родного человека.
Этот холод был другой.
Сухой. Чистый. Мёртвый.
Он лежал на коже тонкой стеклянной плёнкой, забивался под ногти, полз по позвоночнику и будто не давал крови нормально идти по венам. Марина попыталась вдохнуть и поняла, что воздух пах не воздухом.
Не пылью, не дымом, не травой, не котом Батоном, который любил спать на чистой одежде, не кухней, не чаем.
Пахло металлом.
Озоном.
Чем-то стерильным, горьковатым, как больничный коридор после кварцевания, только без человеческого запаха. Без пота, лекарств, старых стен и мокрых бахил. Здесь всё было слишком чистым. Неправильным. Неживым.
Марина не открывала глаз.
Она лежала и слушала.
Где-то рядом равномерно шелестело. Не вентилятор. Не холодильник. Не стиральная машина. Звук был мягкий, глубокий, почти незаметный, будто огромный зверь дышал за стенами, но старался не пугать тех, кто оказался внутри его грудной клетки.
Потом она услышала тонкий писк.
Раз.
Пауза.
Ещё раз.
Потом — ровный женский голос, далёкий, будто через воду:
— Нейросвязь нестабильна. Биоритм носителя восстановлен на сорок семь процентов. Сознание… частично активно.
Марина подумала: «Вот и всё. Допилась чаю».
Потом вспомнила, что чай она как раз не допила.
Последнее воспоминание ударило резко: кухня, лампа, банка огурцов, телефон, Батон у миски, теснота в груди и собственная идиотская мысль про завтрашнюю молочку. Она должна была утром принять поставку. Там творог, кефир, сметана, два ящика курицы и проклятые йогурты, которые вечно привозили с коротким сроком. Если она не откроет магазин, баба Нюра устроит местный апокалипсис. Шурка позвонит десять раз. Сергей приедет в пятницу и скажет: «Малая, я же говорил, сердце — это не декоративный орган».
Сердце.
Марина осторожно прислушалась к себе.
Стучит.
Быстро. Неровно. Но стучит.
Только не так.
Слишком легко.
Слишком молодо.
В груди не было привычной тяжести. Не тянуло поясницу. Не ныла правая кисть, которую она когда-то сорвала на мешках с сахаром. Колени не напоминали о себе тонкой утренней болью. Тело лежало неподвижно, но в нём чувствовалась странная, почти пугающая упругость, как в туго натянутой резинке.
Марина открыла глаза.
И сразу пожалела.
Над ней не было потолка.
Нет, потолок, наверное, был, но он оказался не белёным, не деревянным, не бетонным, а высоким, гладким, серебристо-молочным, с тонкими светящимися прожилками. Они тянулись по нему, как вены на листе, мерцали мягким голубым светом, сходились в центре над чем-то похожим на прозрачный круг. В круге медленно пульсировала светлая точка.
Марина моргнула.
Потолок не исчез.
— Ну прекрасно, — сипло сказала она. — Или я умерла, или меня положили в дорогую стоматологию.
Голос прозвучал не её.
Марина застыла.
Горло сжалось.
Она медленно, очень медленно подняла руку к лицу.
Рука была чужая.
Тонкая. Бледная. С длинными пальцами, аккуратными ногтями, почти прозрачной кожей, под которой синели нежные жилки. На запястье — не браслет, а гладкая тёмная полоска, будто металл врос в кожу. От неё по предплечью уходили едва заметные светящиеся линии, то проявляясь, то исчезая под кожей.
Марина смотрела на эту руку и не дышала.
Потом шевельнула пальцами.
Рука послушалась.
— Нет, — сказала она.
Голос снова был чужой. Молодой. Ниже, чем можно было ожидать от такой руки, но всё равно не её — мягкий, хрипловатый после сна, с непривычными интонациями.
Марина резко села.
Мир качнулся.
В виски ударила боль, перед глазами вспыхнули голубые символы. Не пятна, не мушки, а именно символы: тонкие линии, круги, цифры, слова на незнакомом языке, которые она каким-то невозможным образом почти понимала, но не могла схватить смысл.
Платформа, на которой она лежала, оказалась похожа на медицинскую капсулу. Белая, прозрачная по краям, с мягким углублением под тело. Над ней висели подвижные дуги с тонкими иглами света. Рядом стояли высокие панели без кнопок, только с гладкими стеклянными поверхностями, на которых переливались схемы, графики, пульсирующие точки.
Помещение было круглым.
Стены — не стены, а сплошные изгибы светлого металла и стекла. Ни углов, ни шкафов, ни окон в привычном смысле. Всё гладкое, дорогое, холодное. На полу — тёмная зеркальная поверхность, в которой отражался потолок, капсула и сама Марина.
Она посмотрела вниз.
И увидела тело.
Чужое.
На ней была тонкая серебристая сорочка, больше похожая на медицинскую оболочку, чем на одежду. Ткань облепляла грудь, живот, бёдра. Тело было молодое, худое, с изящными ключицами, плоским животом, длинными ногами. Красивое. Слишком красивое. Не её крепкое, привычное, рабочее, с синяком на бедре от угла прилавка, с мозолью на ладони, с родинкой у локтя и шрамом на пальце от консервной банки.
Марина уставилась на ноги.
Пальцы на ногах были узкие, аккуратные, с перламутровыми ногтями.
— Твою ж мать, — прошептала она.
В помещении что-то щёлкнуло.
Голос раздался не снаружи.
Внутри.
Прямо в голове.
— Речевая реакция зафиксирована. Лексический профиль не соответствует базовому протоколу наследницы Элианы Вейр.
Марина перестала дышать.
Не потому что испугалась. Хотя испугалась тоже. Просто когда у тебя в голове внезапно начинает разговаривать кто-то посторонний, организм почему-то считает, что кислород — дело второстепенное.
Она медленно обвела глазами комнату.
— Кто здесь?
— Некорректная формулировка. Я не «здесь». Я интегрирован в нейросеть носителя.
Марина сжала губы.
— А попроще?
Пауза.
Голос был мужской или женский? Непонятно. Он не имел пола. Он был ровный, сухой, бархатисто-холодный, с такой безупречной дикцией, что хотелось немедленно найти тряпку и испачкать его чем-нибудь человеческим.
— Я нахожусь в вашей центральной нервной системе.