Страница 1 из 112
Пролог.
Пролог
Утро в деревне начиналось не с будильника.
Утро начиналось с петуха, который, по глубокому убеждению Марины, был не птицей, а проклятием в перьях, посланным на землю лично для проверки человеческой нервной системы. Он орал за окном так, будто не солнце встречал, а пытался перекричать пожарную сирену, пьяную свадьбу и районное собрание одновременно.
Марина открыла один глаз.
Потолок над ней был знакомый: белёный, с тонкой трещиной у люстры, которую она собиралась замазать уже третий год. Трещина никуда не спешила. Марина тоже.
За окном тянулся ранний майский свет — не яркий, не летний ещё, а прозрачный, холодноватый, с запахом мокрой земли, распускающейся сирени и дыма из соседской печки. Где-то на улице гавкнула собака. Ей ответила другая. Потом третья. Потом, видимо, деревня решила, что молчание — признак слабости, и включилась вся.
— Чтоб вас всех на собрание жильцов, — пробормотала Марина и перевернулась на спину.
Ей было сорок семь.
Возраст, когда по телевизору женщинам уже советовали кремы «для зрелой кожи», врачи — беречь суставы, соседки — найти мужика «хоть какого», а сама Марина считала, что «хоть какой» у неё уже был, спасибо, больше не надо. Хватило. Один такой «подарок судьбы» семь лет ел её борщ, нервную систему и зарплату, потом ушёл к женщине помоложе, у которой, как выразилась Шурка, «ещё не выработался иммунитет к бытовым паразитам».
Марина тогда неделю рыдала, две недели молчала, а потом выкинула его тапки, старую удочку, три коробки пустых обещаний и одну коллекцию журналов про автомобили, где он мечтал о внедорожнике, но не мог поменять прокладку в кране.
С тех пор жила спокойно.
Почти.
Она села на кровати, провела ладонью по лицу и нащупала на щеке след от подушки. В зеркале напротив шкафа отразилась женщина крепкая, подтянутая, с русыми волосами, собранными кое-как в хвост, с живыми серо-зелёными глазами и тем выражением лица, которое у деревенских продавщиц появляется годам к сорока: «я видела людей, которые пытались вернуть вскрытую селёдку, и теперь меня трудно удивить».
Фигура у Марины была не модельная, а рабочая: сильные плечи, крепкие руки, плотные бёдра, упругая походка человека, который не понаслышке знает, сколько весит ящик картошки, мешок сахара и чужая наглость. Лицо — с мелкими морщинками у глаз, с упрямым подбородком, с губами, которые умели улыбаться мягко, но чаще кривились так, что покупатели сразу вспоминали о совести.
Телефон на тумбочке завибрировал.
На экране высветилось: Шурка.
Марина вздохнула.
— Ну конечно. Солнце ещё не встало, а эта уже несёт добро в массы.
Она приняла звонок.
— Ты живая? — без приветствия спросила Шурка.
Голос у подруги был бодрый, ехидный и такой родной, что Марина иногда думала: если ад существует, Шурку туда не пустят. Побоятся, что она за неделю наведёт порядок, поругается с чертями и потребует книгу жалоб.
— Нет, — сказала Марина. — Я умерла. Говорю с тобой с того света. Тут, кстати, тихо было, пока ты не позвонила.
— Не ври. На том свете тебя бы уже поставили заведовать складом мучений.
— А тебя — проверять качество.
— Вот видишь, мы бы и там пригодились. Ты на работу не проспи.
Марина покосилась на часы.
— Шесть двадцать. Магазин в восемь. Ты что, решила заменить мне петуха?
— Я лучше петуха. Я хотя бы иногда думаю.
— Спорное заявление.
Шурка фыркнула.
— Слушай, сегодня привезут курицу, молочку и эту вашу крупу, которую баба Нюра скупает как перед концом света.
— Баба Нюра живёт так, будто конец света уже был, просто ей забыли сказать.
— Вот поэтому и запасается. Кстати, твой брат звонил?
Марина замерла на секунду, потом потянулась к халату.
— Вчера писал. Живой. Обещал в отпуск заехать.
— О-о-о. Великий мучитель сестры возвращается. Прячь спички, ножи и чувство собственного достоинства.
Марина рассмеялась, хрипло, сонно, искренне.
— Это он пусть прячет. Я теперь взрослая женщина. Я могу ему чай не налить.
— Страшная месть.
— Ты не понимаешь. Для нашего Серёжи отсутствие чая — это психологическая атака.
Она встала, босыми ногами ступила на прохладный деревянный пол. Дом был старый, но крепкий: две комнаты, кухня, сени, маленькая веранда с облупившейся зелёной краской. От матери остались вышитые полотенца, тяжёлый буфет, стеклянные банки с травами на верхней полке и привычка держать всё «на всякий случай». От отца — старый топор, сарай с инструментами и умение молчать так, что виноватым становился даже кот.
Кота звали Батон.
Он лежал посреди кухни на коврике и смотрел на Марину с выражением налогового инспектора.
— Доброе утро, ваше пушистое бездельничество.
Батон моргнул.
— Не надо на меня так смотреть, — сказала Марина. — Я тоже не в восторге, что приходится работать, пока некоторые тут изображают меховую подушку.
В трубке Шурка сказала:
— Ты опять с котом разговариваешь?
— Он умнее некоторых покупателей.
— Это не достижение. У вас вчера Петрович спрашивал, можно ли оплатить хлеб пустыми бутылками.
— Можно. Если он ими сначала построит мне новую крышу.
Кухня встретила её запахом вчерашнего чая, лука, сушёной мяты и деревянных полок. Марина щёлкнула чайником, открыла окно. В дом сразу ворвался сырой воздух: пахло землёй, дымом, молодой травой, мокрой корой, где-то вдалеке — навозом, без которого деревня считала бы себя городом и зазналась.
На столе лежал нож — хороший, охотничий, с потёртой рукоятью. Подарок брата.
Марина коснулась его пальцами и невольно усмехнулась.
— Помнишь, как Серёга меня в четырнадцать лет в лесу оставил? — спросила она.
— Как не помнить? Ты эту историю рассказываешь каждый раз, когда видишь комара.
— Потому что комары там были размером с голубя.
— Врёшь.
— Художественно усиливаю.
Она налила воду в чашку, бросила заварку, села у окна. Воспоминание пришло само — пахнуло костром, сырой хвоей, страхом и злостью.
Ей было четырнадцать, Сергею — двадцать три. Он тогда уже служил, приезжал в отпуск сухой, загорелый, с короткой стрижкой и глазами человека, который видел мир без деревенской романтики. Мать плакала над ним, кормила котлетами, а он ел, улыбался уголком губ и говорил Марине:
— Собирайся, малая.
— Куда?
— В лес.
— Зачем?
— Будем делать из тебя человека.
— А сейчас я кто?
— Заготовка.