Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 2 из 112

Он умел говорить так спокойно, что спорить хотелось сразу и навсегда.

В тот раз он дал ей спички в промасленной бумаге, нож, флягу с водой, кусок хлеба, старую куртку и сказал:

— До просеки дойдёшь сама. Там заночуешь. Утром по солнцу выйдешь к речке. Я буду смотреть.

— В смысле смотреть?

— Издалека.

— Серёжа, ты псих?

— Нет. Я заботливый брат.

— Это не забота, это уголовное дело.

Он тогда только ухмыльнулся.

Марина помнила, как сначала злилась. Потом боялась. Потом снова злилась, потому что злиться оказалось теплее, чем бояться. Как сидела под елью, дрожала от холода, слушала, как в темноте трещат ветки, и шептала такие слова, за которые бабушка перекрестила бы ей рот полотенцем. Как пыталась развести костёр мокрыми руками. Как плакала от бессилия, а потом всё-таки нашла сухую кору под поваленным стволом, настрогала ножом тонкую стружку и разожгла огонь.

К утру она была чумазая, злая, с искусанным лицом, но живая.

Сергей вышел из-за деревьев, как ни в чём не бывало, с кружкой чая.

— Ну? — спросил.

Марина тогда запустила в него шишкой.

Он поймал её на лету и сказал:

— Уже лучше. Реакция появилась.

С тех пор он таскал её в лес каждый свой отпуск. Учил ставить укрытие из веток, искать север по коре и муравейникам, читать следы, не пить первую попавшуюся воду, делать фильтр из песка, угля и ткани, вязать узлы, чистить рыбу, молчать, когда страшно, и думать, когда хочется орать.

— Паника, малая, — говорил он, — роскошь для тех, кого уже спасают. Если тебя никто не спасает, выключаешь истерику и включаешь голову.

Тогда она его ненавидела.

Потом поняла: любит.

И благодарна.

— Ты зависла, — сказала Шурка в трубке. — Опять вспоминаешь, как брат делал из тебя Рэмбо в юбке?

— Не Рэмбо. Рэмбо бы у нас в магазине после пенсионного дня сдался.

— Это да. Ваши бабки любую спецоперацию развалят вопросом: «А почему сахар подорожал?»

Марина улыбнулась, сделала глоток чая.

— Ладно, язва. Мне собираться надо.

— Давай. И не забудь: сегодня ревизор может заехать.

— Пусть заезжает. Я его встречу хлебом, солью и накладными.

— Накладными больнее.

— На это и расчёт.

Она сбросила звонок и ещё минуту сидела у окна.

Деревня просыпалась. По улице проехал старый трактор, оставляя за собой запах солярки. Соседка тётя Валя уже гремела вёдрами у колодца. На заборе сидела ворона и смотрела на мир так, будто всё знала заранее и была разочарована.

Марина умылась холодной водой, заплела волосы в тугую косу, надела джинсы, футболку и старую куртку. В зеркало глянула уже не сонная женщина, а собранная, быстрая, с цепким взглядом.

— Ну что, наследница сельпо, — сказала она своему отражению. — Пошли спасать экономику района.

Магазин стоял на центральной улице, рядом с остановкой, почтой и зданием администрации, где облупившаяся табличка держалась на одном шурупе и честном слове. Маленькое одноэтажное здание с голубыми ставнями, железной дверью и вывеской «Продукты» давно стало местом, где продавали не только хлеб, крупу и колбасу, но и новости, слухи, прогноз погоды, семейные драмы и советы, которых никто не просил.

Марина открыла дверь, сняла с сигнализации, включила свет.

Магазин пах картоном, мылом, свежим хлебом, колбасой, яблоками из ящика у входа, стиральным порошком и лёгкой пылью, которая появлялась всегда, даже если вчера всё вымыли. Полки тянулись вдоль стен: консервы, крупы, сахар, чай, печенье, макароны, дешёвые конфеты, батарейки, свечи, спички, корм для кошек, семечки, влажные салфетки, лампочки, соль.

Марина любила этот порядок.

Каждая вещь имела место. Каждая коробка — вес. Каждый покупатель — привычку.

Баба Нюра брала гречку, соль и валерьянку, потому что «в мире всё неспокойно». Петрович брал хлеб, кильку и иногда совесть в долг, но совесть не возвращал. Молодая Ленка покупала детское питание и делала вид, что не плакала ночью. Фельдшер Анна брала кофе без сахара, потому что сахар, по её словам, был «белая смерть», но печенье почему-то смертью не считала.

Марина знала всех.

И всех видела насквозь.

К девяти привезли товар. Водитель Гришка, красный от утреннего холода, занёс ящики и сразу спросил:

— Марин, кофе есть?

— Есть. Деньги есть?

— Ты жестокая женщина.

— Я справедливая. Жестокая — это когда я улыбаюсь.

Он засмеялся, поставил коробки у прилавка.

Марина ловко вскрывала упаковки ножом, сверяла накладные, расставляла молочку в холодильник. Пальцы двигались быстро, привычно. Она могла одновременно считать сдачу, слушать жалобу на давление, следить, чтобы мальчишки не таскали жвачку, и помнить, что у тёти Вали закончился корм для кур.

К обеду магазин наполнился голосами.

— Маринка, хлеб свежий?

— Нет, баб Нюр, позавчерашний, я его лично состарила для характера.

— Ой, язва ты.

— Зато честная.

— А сахар чего опять дорогой?

— Потому что я лично ночью ездила на биржу и подняла цены.

— Да ну тебя.

— И вам доброго здоровья.

Она улыбалась, ворчала, резала сыр, взвешивала конфеты, записывала долги в толстую тетрадь, где половина деревни числилась как финансовый риск. Тело работало само, а голова всё равно цепляла мелочи: у Ленки рукав порван — опять муж буянит? У Петровича руки дрожат сильнее обычного — надо сказать Анне. У школьника Мишки синяк под глазом — подрался или дома что?

Марина не была святой.

Просто в деревне, если ты не видишь людей, они начинают пропадать у тебя под носом.

После обеда снова позвонила Шурка.

— Ну что, жива, героиня прилавка?

— Нет. Меня убила баба Нюра вопросом про сахар. Говорю с тобой из холодильника.

— Там хоть прохладно?

— Там колбаса. Я не одна.

— Слушай, вечером зайду. У меня пирог.

— С чем?

— С яблоками.

— Ты сама пекла?

Пауза.

— Какая ты недоверчивая.

— Шура.

— Купила я его. Но несла с любовью.

— Главное, не урони по дороге свою любовь.

— Тебе вообще нельзя делать добро. Ты его комментируешь.

— Я улучшаю.

Шурка пришла ближе к закрытию: невысокая, полная энергии женщина с короткой стрижкой, острыми глазами и шарфом цвета бешеной малины. Она внесла в магазин запах улицы, духов, яблочного пирога и катастрофы местного масштаба.

— У меня новости, — объявила она.

— Пирог сначала.

— Ты меркантильная.

— Я голодная. Это хуже.