Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 88 из 90

Глава 30 С Новым годом

Профессор Рябинин провожал маму сам. Он спустился с ней на лифте со второго этажа, в своём белом халате и старом шерстяном джемпере под ним, шёл рядом по длинному коридору мимо портретов академика Бакулева, придерживая её под локоть, будто она была не пациенткой, а дамой на балу, и у самых дверей вестибюля, того самого, где полтора месяца назад на мраморном полу лежал седоусый швед, остановился. Он долго смотрел на неё своими холодными светлыми глазами, которые, как Громов теперь знал, были совсем не такими холодными, как казались, а потом вдруг взял её руку, наклонился и поцеловал.

— Берегите себя, Нина Павловна, — сказал он. — И сына берегите. Таких сыновей у нас в стране немного.

Мама покраснела до корней волос, растерянно засмеялась и не нашлась что ответить. Лавров нёс её сумку до самого такси и, усадив её на заднее сиденье, пожал Громову руку и сказал, что после праздников ждёт его в гости, у него есть разговор про мединститут и про одного профессора с кафедры хирургии, который мечтает познакомиться с фельдшером, умеющим видеть воздух в коронарных артериях.

Такси ехало по заснеженной Москве медленно, осторожно, по укатанному снегу, и мама всю дорогу смотрела в окно, как ребёнок, которого впервые везут в цирк. На площадях стояли огромные ёлки в разноцветных гирляндах, витрины универмагов сверкали картонными снежинками и мишурой, по тротуарам спешили люди с авоськами, полными мандаринов, и с ёлками, перевязанными бечёвкой, которые тащили на плечах, будто ружья. Мама держала сына за руку и не отпускала её ни на минуту, всю дорогу до дома.

Подъезд встретил их так, будто они вернулись с войны. На площадке первого этажа, у почтовых ящиков, стояли все: тётя Валя в праздничной кофте и без бигуди, причёсанная, нарядная, дед Фёдоров с палкой, в пиджаке с орденскими планками, Марья Ивановна со второго этажа с огромным букетом бумажных цветов, сосед с пятого, тот самый, что пожал Громову руку в ту страшную ночь, и ещё человек пять, которых Громов даже не знал по имени. Тётя Валя первой бросилась маме на шею и разревелась так, что у всех защипало в глазах.

А потом мама начала подниматься по лестнице. Медленно, держась за перила, как всегда. Первый этаж, второй. Громов шёл позади, готовый подхватить, и смотрел на её цифры. На площадке третьего этажа, у окна с пыльным стеклом, мама вдруг остановилась.

— Лёшенька, — сказала она странным голосом и обернулась к нему. — Лёшенька, я не задыхаюсь.

Она стояла на площадке третьего этажа, держась за перила, и дышала ровно, спокойно, без хрипа, без свиста, без той страшной одышки, которая годами заставляла её останавливаться на каждом пролёте. Она дышала, как дышат здоровые люди, и не могла в это поверить. Потом засмеялась, тихо, неуверенно, и одновременно заплакала, и соседи внизу, на лестнице, замолчали, глядя на неё.

— Я не задыхаюсь, — повторила она и поднялась на четвёртый этаж сама, не держась за перила, а Громов шёл за ней и чувствовал, как у него самого перехватывает горло.

Дома, в маминой комнате, у окна, стояла ёлка. Громов купил её накануне на ёлочном базаре у метро, выстояв полтора часа в очереди на морозе, пушистую, пахнущую смолой и лесом, и нарядил вчера вечером игрушками из старой картонной коробки, которую достал с антресолей. Там были стеклянные шары, посеребрённые и потускневшие от времени, шишки, сосульки, космонавт в серебряном скафандре, ватный Дед Мороз с облупившимся красным носом и стеклянная красная звезда на макушку. Мама увидела ёлку, остановилась на пороге и долго стояла, прижав ладони к губам.

— Это ведь папины игрушки, — прошептала она. — Он их собирал. Каждый год по одной покупал. Вот этот космонавт, это шестьдесят первый год, когда Гагарин полетел. Я думала, ты их выбросил, Лёшенька, ты ведь грозился… — Она не договорила и обняла его так крепко, как, наверное, не обнимала уже много лет.

Тридцать первого декабря квартира с самого утра пахла мандаринами. Целый мешок их принёс дядя Коля, сказав, что опять выбил с боем, на этот раз в овощном на Профсоюзной, где стоял три часа. На кухне мама и Катя, которая пришла с утра в фартуке и с косой, уложенной вокруг головы, как у Лиды на фотографии у Пал Семёныча, резали оливье и колдовали над селёдкой под шубой, слой за слоем, а тётя Валя стояла над ними и командовала, как генерал на учениях, что резать мельче, а что солить сильнее. Из радиоточки на кухне лились новогодние песни, на подоконнике остывал холодец, а в духовке поднимался тот самый яблочный пирог, обещанный ещё в октябре, «когда я поправлюсь».

Громов сидел на табуретке у окна, чистил картошку и смотрел на них, на маму, раскрасневшуюся от плиты, без одышки, смеющуюся, на Катю, которая то и дело оборачивалась к нему и улыбалась, на тётю Валю в праздничной кофте, и думал, что за обе свои жизни не помнил такого утра.

— Мам, — сказал он, когда картошка была дочищена. — Я в десять уйду. На смену.

Мама обернулась от плиты с ножом в руке.

— В Новый год? — спросила она, и он видел, как на её лице мелькнуло огорчение.

— В Новый год у скорой больше всего вызовов, мам, — ответил он. — Люди переедают, перепивают, волнуются, у стариков сердце не выдерживает, дети давятся. Тамаре Ильиничне людей не хватает, а я сам вызвался. Я хочу быть там.

Мама долго смотрела на него, потом положила нож на стол, вытерла руки о фартук, подошла и погладила его по голове, как маленького.

— Иди, — сказала она тихо. — Конечно, иди, Лёшенька. Ты ведь врач.

Днём, пока мама с Катей ставили пирог в духовку, он сходил на почту на углу и купил там новогоднюю открытку за пять копеек, со снегирями и заснеженной ёлкой. Долго сидел над ней за столиком у окна, вертя в пальцах казённую ручку на цепочке, а потом написал адрес на Преображенке, дом у трамвайного круга, второй подъезд, третий этаж, номер квартиры, который помнил наизусть с тех пор, как научился писать. И на обороте, печатными буквами, чтобы никто никогда не узнал почерк, одну строчку: «С Новым годом! Берегите себя и раз в год обязательно ходите к врачам, даже если ничего не болит». Без подписи. Он долго держал открытку над прорезью почтового ящика, а потом опустил её и долго стоял, глядя на синий ящик с гербом, и понимал, что это ничего не изменит, а может быть, изменит всё. Главное решение, что делать с той женщиной в светлом пальто и с мальчишкой с красным шариком, было ещё впереди. Но первый шаг он сделал.