Страница 87 из 90
Фомин сказал, что Пал Семёнычу за явку с повинной и помощь следствию, учитывая возраст, ветеранские медали и больного внука, скорее всего дадут условный срок. А Саша, по словам Жарова, ходит в школу, и приступов у него нет уже месяц.
Полковник Николай Фёдорович не появился, но двадцать восьмого его заместитель, молчаливый человек в сером костюме, привёз Громову в больницу маленький запечатанный конверт. Внутри была записка, три слова, написанные неровным почерком больного человека: «Выздоравливаю. Спасибо. Н. Ф.».
А маму в тот же день, двадцать восьмого, перевели из реанимации в обычную палату. Профессор Рябинин пришёл туда сам, долго слушал её сердце и тихий металлический щелчок шведского клапана, а потом выпрямился, посмотрел на Громова и сказал, что тридцатого выпишет её домой, к Новому году, и что подпишет выписку лично.
Только Жаров, когда они встретились двадцать девятого в пирожковой на Сретенке, развёл руками. Ниточка к Доктору оборвалась. Ленинградского человека с Васильевского острова ищут, но квартира, которую назвала Зинаида Марковна, оказалась пустой, хозяин съехал за день до их приезда. Звонки Доктора шли из уличных автоматов по всей Москве. В горздраве все, кого Жаров осторожно расспросил, делали вид, что не понимают, о ком речь, и смотрели на него так, будто он спрашивал о привидении.
— Он есть, Малинин, — сказал Жаров, глядя в свой стакан с кофе. — Я это чувствую, как чувствуют сквозняк в комнате. Он где-то рядом. Только я его пока не вижу.
Двадцать девятого вечером Громов вернулся домой, чтобы приготовить квартиру к маминому возвращению: вымыть полы, постирать занавески, купить ёлку на базаре у метро и достать с антресолей коробку с игрушками. В подъезде было тепло и пахло мандаринами, которые кто-то из соседей, наверное, выстоял к празднику, и откуда-то сверху доносилась музыка, весёлая, новогодняя.
У почтовых ящиков на первом этаже он машинально открыл ящик Малининых. Там лежали «Вечерняя Москва», квитанция за газ и открытка. Обычная новогодняя открытка за пять копеек, какие продают в каждом киоске «Союзпечати»: Дед Мороз с мешком подарков, заснеженная ёлка и два красногрудых снегиря на ветке. Марки на ней не было, штемпеля тоже. Её положили в ящик рукой.
Громов перевернул открытку, и у него перехватило дыхание.
Адрес был написан не печатными буквами, как записки Зинаиды Марковны, и не мелким угловатым почерком Пал Семёныча. Он был написан красивым, уверенным, старомодным почерком, с наклоном и аккуратными завитками на заглавных буквах, каким пишут люди, учившиеся чистописанию ещё до войны, у хороших учителей. А на обороте, под типографским «С Новым годом!», той же рукой была выведена одна-единственная строчка:
«Поздравляю с успешной операцией матери. Шведские клапаны действительно лучше наших. До скорой встречи. Д.»
Громов стоял у почтовых ящиков, держа открытку в пальцах, и в тёплом подъезде, пахнущем мандаринами, ему вдруг стало так холодно, как не было даже на пустыре у Мосфильмовской. Всё, что случилось с ним за эти два месяца, кто-то видел. Отравленный коньяк, Арбат, пустырь, Склиф, институт, снятый вызов, операционная, «Красная стрела». Видел с самого начала, с первых дней, и знал о нём то, чего не знала ни мама, ни Катя, ни Жаров, ни даже Зинаида Марковна. Знал, что он не тот, кем был.
И теперь хотел встретиться.