Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 86 из 90

Она рассказала всё. Каждую дату, каждую ампулу, каждую бутылку. И когда кончила, в комнате долго было тихо, только шуршала плёнка в магнитофоне.

— А Доктор? — спросил Громов.

Зинаида Марковна чуть откинулась на спинку стула и впервые за два часа отвела от него взгляд, посмотрела на зарешёченное окно под потолком.

— Доктор, — повторила она. — Я его ни разу не видела, Лёшенька. Ни разу за три года. Голос только, по телефону. Мужской, немолодой, очень вежливый, очень культурный, будто профессор с кафедры. Звонил всегда сам и всегда с разных телефонов, я проверяла. Я никогда ему не звонила, у меня даже номера нет. Он появился, когда я только стала заведовать складом, сам позвонил, сам предложил. Сказал, что знает, через что я прошла в блокаду, и что знает, как сделать так, чтобы лекарства шли туда, где они нужнее. Это его слова. Не мои.

Это Доктор, рассказывала она, всегда знал, когда будет проверка, и предупреждал заранее. Это Доктор позвонил профессору Рябинину и сказал про политическую неграмотность. Это Доктор устроил, чтобы майора Жарова перевели в управление, подальше от дела. Это Доктор через кого-то на Петровке узнал про план с мечеными ампулами и сообщил Эдику. И выписку из института Бакулева про мамин клапан ей принёс курьер от Доктора, ещё до того, как её отправили лечащему врачу. А в Ленинграде, на Васильевском, её ждал человек, которого прислал Доктор, чтобы спрятать её и товар.

— Его имя? — спросил Громов.

— Не знаю, — ответила она, и он видел по цифрам, что она не лжёт. — Клянусь, не знаю. Только Доктор. Он сам себя так называл.

Она помолчала, глядя на него, и вдруг заговорила совсем другим голосом, тихим и задумчивым, будто вспомнила что-то, что не давало ей покоя.

— Знаешь, что самое странное, Лёшенька? — сказала она медленно. — В октябре, на следующий день после того коньяка, двадцать шестого, когда ещё никто ничего не замечал, ещё до бабки на Арбате, Доктор позвонил мне. Сам. Ночью. И сказал одну вещь, которую я тогда не поняла. Он сказал: «Малинин теперь другой. Он не тот, кем был. Не трогай его больше, Зинаида Марковна, он мне интересен». — Она посмотрела на Громова в упор. — Я не послушалась. Я думала, он что-то путает. А он, выходит, знал. Знал раньше меня, раньше всех, на следующий же день. Откуда он мог знать, Лёшенька? Ты мне не скажешь?

Громов сидел неподвижно и чувствовал, как холод медленно поднимается от кончиков пальцев к самому сердцу. Над столом тихо шуршала плёнка. На следующий день после того, как он очнулся в кабинете Кнышева. Когда он только-только выбрался из гаража, где всю ночь отмерял глотки водки по «Победе» дяди Коли, и в первый раз ехал к маме, не зная даже её лица. Ещё до бабки на Арбате, ещё до шведа, ещё до того, как кто-то вообще мог что-то заметить.

— Не скажу, Зинаида Марковна, — ответил он хрипло. — Потому что не знаю.

Она кивнула, будто именно этого и ждала, и снова сложила руки на коленях.

— Вот и я не знаю, — сказала она. — А он знает. Он вообще всё знает, Лёшенька. Ты уж поберегись.

Когда её увели, Жаров вошёл в комнату, выключил магнитофон и долго стоял над ним, глядя на остановившиеся катушки. Фомин, вошедший следом, тяжело опустился на стул, где только что сидела Зинаида Марковна, и сказал глухо, ни к кому не обращаясь, что за двадцать лет в угрозыске не слышал, чтобы человек два часа подряд рассказывал о трёх попытках убийства, ни одна из которых, к счастью, не удалась, и ни разу не сбился с голоса.

— Малинин, — сказал Жаров, не поднимая головы от магнитофона. — Это вот её последнее. Про Доктора. «Малинин теперь другой, он не тот, кем был». Что это значит?

Громов помолчал.

— Наверное, что я пить бросил, Сергей Петрович, — ответил он. — Курить бросил. Работать начал. Людей лечить. Со стороны, наверное, похоже, будто подменили.

Жаров поднял голову и посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, тем самым, каким смотрел в первый день в комнате милиции на Киевском вокзале, когда сказал «ты врёшь, Малинин, но не во всём». Потом медленно кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Твоё дело. Я в чужие тайны не лезу, если они не воруют и не убивают. — Он вынул из магнитофона катушку, аккуратно уложил её в картонную коробку и сунул под мышку. — Но если этот Доктор когда-нибудь к тебе подойдёт, ты мне сразу скажешь. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал Громов.

Следующая неделя пролетела так быстро, что Громов потом не мог вспомнить, в каком порядке всё происходило.

Двадцать третьего его позвали в Склиф. Эдуард Семёнович лежал в хирургической палате, бледный, похудевший, с трубкой в носу, под капельницей, и, увидев Громова в дверях, долго молчал, а потом попросил медсестру выйти. Он говорил тихо, с трудом, но говорил много: про Зинаиду, про ревизора, про двух фельдшеров с других подстанций, про Кирилла, про покупателей. Фомин, который стоял у двери с блокнотом, исписал его до последней страницы.

— Ты мне жизнь спас, Малинин, — сказал Эдуард Семёнович, когда Фомин ушёл. — Мне, который тебя бить посылал. Я всю ночь лежал и думал, почему. И не понял. — Он помолчал. — Я тебе ничего дать не могу. Денег у меня теперь не будет, свободы тоже. Так хоть правду отдам. Больше у меня ничего нет.

Двадцать четвёртого ревизора Лапина арестовали прямо в его кабинете в горздраве, при сослуживцах, и вывели под руки, а он всё оглядывался и повторял, что это недоразумение.

Двадцать пятого Кнышева сняли с должности заведующего подстанцией. Он ушёл тихо, ни с кем не попрощавшись, унося в портфеле свои бумаги и портрет Брежнева, который почему-то решил забрать с собой. А исполняющей обязанности заведующей назначили Тамару Ильиничну, и первое, что она сделала, сев за стол Кнышева, — сняла трубку и позвонила на подстанцию в Медведково, чтобы Ковалёву Екатерину Андреевну с завтрашнего дня вернули на прежнее место работы. Катя пришла на свою подстанцию двадцать шестого, в синем пальто и белом берете, и все медсёстры, водители и санитарки встретили её у дверей диспетчерской, а дядя Коля подарил ей шоколадку «Алёнка».

Вадим Серебряков дал показания и двадцать седьмого вышел на работу. Он похудел, на нём не было ни импортных ботинок, ни одеколона «Консул», и он больше не крутил на пальце ключи с брелоком. В первый же день, при всех, в комнате отдыха, он подошёл к Громову и смущённо, глядя в пол, попросил помочь ему готовиться в мединститут летом, по химии и биологии. И добавил, что Катя тоже готовится, и что они могли бы заниматься втроём. Громов согласился, и Вадим покраснел, как мальчишка.