Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 85 из 90

Глава 29 Признание

Комната для допросов на Петровке оказалась маленькой и голой, с серыми стенами, выкрашенными до половины масляной краской, и единственным окном под самым потолком, забранным решёткой, через которое падал тусклый декабрьский свет. Посредине стоял стол, привинченный к полу, и два стула по разные его стороны. На столе, рядом с пепельницей и графином, стоял магнитофон «Яуза», громоздкий, в деревянном корпусе, с двумя катушками коричневой плёнки, и от него тянулся к розетке толстый чёрный шнур.

— Она согласилась на запись, — сказал Жаров у двери, понизив голос. — Сама. Сказала: «Пусть пишет, мне скрывать больше нечего». Но говорить будет только с тобой. Мы с Фоминым будем за дверью, и если что, Малинин, если хоть что-то тебе не понравится, просто встань и выйди.

Громов кивнул. Он вспомнил, как дядя Коля на перроне тронул его за рукав и сказал про тихих, которые самые страшные, и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Потом открыл дверь и вошёл.

Зинаида Марковна сидела за столом прямо, сложив руки на коленях, в том же тёмном драповом пальто и с тем же оренбургским платком на плечах, в которых её сняли с «Красной стрелы». Ночь в камере не оставила на ней никаких следов: перманент был аккуратен, лицо спокойно, и только под глазами залегли едва заметные тени. Когда Громов сел напротив и нажал клавишу на магнитофоне, отчего катушки медленно поползли, наматывая плёнку, она посмотрела на него долгим внимательным взглядом и улыбнулась, совсем как раньше, по-матерински.

— Здравствуй, Лёшенька, — сказала она. — Как мама?

— Хорошо, — ответил Громов. — Пока в реанимации, но профессор говорит, что через несколько дней переведут в палату.

— Вот и хорошо, — кивнула Зинаида Марковна. — Вот и слава богу. — Она помолчала, разглядывая его, как разглядывают человека, которого давно знают и вдруг перестали узнавать. — Я тебе всё расскажу, как обещала. Только сначала ты мне скажи одну вещь. Правду скажи.

— Какую?

— Кто ты? — спросила она тихо, и в её голосе не было ни угрозы, ни насмешки, только какое-то спокойное, почти научное любопытство. — Ты ведь не он, Лёшенька. Я три года смотрела на Лёшку Малинина каждый день. Я знала, как он ходит, как говорит, как врёт, как пьёт, как трясутся у него руки по утрам. Я знала про него всё. А ты другой. Ты ходишь иначе, говоришь иначе, смотришь иначе. Ты знаешь то, чего он никогда не знал и знать не мог. — Она чуть наклонилась вперёд. — Кто ты?

Громов смотрел на неё и слышал, как тихо шуршит плёнка в магнитофоне. Он мог бы сказать правду, и никто бы ему не поверил, а запись осталась бы в деле навсегда. Он мог бы солгать, и она бы поняла, что он лжёт. Он выбрал третье.

— Я врач, Зинаида Марковна, — сказал он. — Это всё, что важно.

Она долго смотрела на него, не мигая, и цифры над её головой, ровные, как всегда, шестьдесят восемь, впервые за всё время чуть дрогнули. Потом она медленно кивнула, будто этот ответ её устроил, будто она его и ожидала.

— Врач, — повторила она. — Ну что ж. Значит, врач.

Она рассказывала долго, почти два часа, и за всё это время ни разу не повысила голос, не заплакала и не попросила воды. Говорила ровно и обстоятельно, как читают накладную при приёмке товара, с датами, цифрами и фамилиями, и Громов слушал её и думал о том, что за тридцать лет в медицине не встречал человека, который говорил бы о смерти так спокойно.

Схема существовала три года, с тех пор как она стала заведовать складом. Импортные препараты, которые поступали на подстанцию для тяжёлых больных, она выдавала фельдшерам по требованиям, а фельдшеры списывали их в картах вызовов, будто ввели старикам-сердечникам, и отдавали ей. Кроме Лёшки, на неё работали ещё двое, на других подстанциях, и она назвала их фамилии. Товар забирал Эдуард Семёнович и продавал людям, готовым платить за жизнь своих близких. Ревизор из горздрава, Лапин, тот самый лысоватый мужчина с портфелем, получал свою долю и закрывал глаза на всё, что видел в журналах.

— А Лёшка в октябре захотел выйти, — сказала она, и голос её не изменился ни на тон. — Испугался, наверное, или совесть проснулась, бывает и у таких. Пришёл ко мне и сказал, что больше не будет, а если я не отстану, он всё расскажет. Кому, интересно? Кнышеву? — Она чуть заметно усмехнулась. — Но я поняла, что он расскажет. Пьяный, болтливый, обиженный. Рано или поздно расскажет. И тогда всё рухнет. И Пашин Сашенька останется без лекарства.

Метиловый спирт стоял у неё на складе в большой бутыли, для протирки приборов и технических нужд. Она купила в гастрономе бутылку армянского коньяка, три звёздочки, отлила треть, долила метанолом, закупорила и двадцать четвёртого октября отдала Лёшке. Сказала, что это от Эдика, за хорошую работу. Лёшка от подарков никогда не отказывался.

— Я думала, он выпьет всю бутылку, — сказала она. — Он ведь всегда всё выпивал до дна. И никто бы не удивился. Пьяница отравился палёным коньяком, такое каждую неделю в газетах пишут. А он выпил треть, оставил бутылку в шкафчике и пришёл на смену. Я, когда увидела его у себя на складе в тот вечер, со спиртом, бледного, с плохими глазами, сразу всё поняла. И подумала: ничего, до утра не доживёт. А утром он понёс Кнышеву объяснительную.

Ночью, в четвёртом часу, она вернулась на подстанцию со своим ключом от склада, чтобы забрать бутылку из шкафчика, пока её не нашли, и сунуть в куртку записку «Молчи». На всякий случай. Когда выходила из склада, увидела у задней двери Вадима Серебрякова, который пришёл за отцовским лекарством, как ему велел Эдик. Он её тоже видел. Свет в окне склада, открытая дверь, её силуэт.

— Мальчишка был трус, — сказала она. — Я знала, что он будет молчать, пока ему страшно. А потом ты его разговорил, Лёшенька. И он стал опасен.

Отцовский гараж Серебряковых в кооперативе у Окружной она знала от Эдика: тот однажды хвастался, что у него на крючке сын партийного работника с собственным гаражом. Туда она и отнесла в воскресенье бутылку, с запиской «Вадик, держись. Свои».

Долг Лёшки она выкупила у Эдика целиком, через знакомую, чтобы держать нового, непонятного Малинина на поводке. Морфий подложила сама, ночью, своим ключом, в перчатках, пока он был на вызове на Чистых прудах. Коробку с наркотиками для его бригады пересобрала днём, вынув три ампулы и аккуратно запечатав пломбу заново. Анонимный звонок тёте Вале про морфий сделал по её просьбе один знакомый, которого она назвала. Пашу заставляла делать остальное, держа на поводке лекарством для внука. Склад сожгла сама, вынеся всё ценное, а журналы облив спиртом.