Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 89 из 90

К восьми вечера в маминой комнате накрыли стол. Его раздвинули на всю длину, покрыли белой праздничной скатертью, которую доставали только по большим праздникам, и уставили всем, что было: оливье в хрустальной салатнице, селёдка под шубой, холодец, винегрет, солёные огурцы и помидоры из банки, которые мама закатывала летом, ещё больная, мандарины горкой на тарелке и посредине — яблочный пирог, румяный, пахнущий корицей. За столом сидели мама, Катя, тётя Валя, дед Фёдоров в пиджаке с планками и Марья Ивановна со второго этажа. Гостям налили «Советского шампанского», а Громову — лимонада «Буратино», и над ним посмеялись, но по-доброму, как над своим.

Мама поднялась первой, с бокалом в руке, и все замолчали.

— Я не умею речи говорить, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Я в библиотеке тридцать лет проработала, а речи так и не научилась. Поэтому скажу коротко. — Она посмотрела на сына. — За моего Лёшеньку. Который этой осенью ко мне вернулся.

Она сказала это слово, «вернулся», так тихо и так странно, с такой особенной интонацией, что Громов на мгновение замер с бокалом лимонада в руке. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не мог прочесть, что-то очень глубокое и очень спокойное, будто она знала больше, чем говорила, и давно решила, что говорить об этом не нужно. Потом мама улыбнулась, и все зазвенели бокалами, и тётя Валя закричала «ура», и момент прошёл.

А потом, когда все сели и начали есть, мама вдруг сняла с запястья папины часы «Полёт», которые носила все эти дни, с той минуты, как он застегнул их на её руке в реанимации, и, перегнувшись через стол, застегнула их на его руке. Ремешок лёг на запястье так, будто всегда там был.

— Носи, — сказала она. — Ты у нас теперь хирург в семье. Папа бы хотел, чтобы они были у тебя.

Громов смотрел на тонкую секундную стрелку, бегущую по кругу, и не мог сказать ни слова.

Без четверти десять он стал собираться. Катя вышла проводить его на лестничную площадку, и там, под тусклой лампочкой, у пыльного окна, на которое он когда-то смотрел на чёрную «Волгу» внизу, она вдруг остановилась, посмотрела на него снизу вверх и, ничего не говоря, обняла его за шею. Он наклонился, и они поцеловались, впервые по-настоящему, долго, так, что у него закружилась голова, а где-то за дверью тёти Вали работал телевизор и пели про пять минут.

— Возвращайся утром, — шепнула Катя, отстраняясь. — Я тебя ждать буду. Мы с мамой твоей. И Новый год встречать будем дважды, сейчас без тебя, а утром с тобой.

На подстанции был праздник, тихий, рабочий, такой, какой бывает только там, где люди в любую минуту могут сорваться на вызов. Тамара Ильинична пришла в той самой нарядной блузке с брошкой, что надевала на день рождения дяди Коли, только теперь к ней добавился кружевной воротник, и разрешила поставить в диспетчерской маленькую ёлку, которую водители притащили из лесопосадки у Окружной. На ёлке висели самодельные игрушки: бумажные снежинки, вырезанные медсёстрами, ватные шарики и пустые ампулы, раскрашенные цветными чернилами. На столе в комнате отдыха стояли чайники, торт «Прага», пироги, принесённые из дома, мандарины и бутерброды с колбасой, а на тумбочке в углу маленький телевизор «Юность» показывал «Голубой огонёк», и с экрана улыбались артисты за праздничными столиками.

Тамара Ильинична, постучав ложечкой по стакану, сказала короткую речь, первую в своей жизни в должности заведующей. Она сказала, что этот год был тяжёлым, что на их подстанции случилось такое, чего не должно случаться нигде, и что они выстояли только потому, что в самый тёмный момент нашлись люди, которые не отвернулись. Она ни на кого не посмотрела, когда говорила это, но все почему-то посмотрели на Громова, а он смотрел в пол.

Дядя Коля в выглаженной рубашке и без пластыря, впервые за полтора месяца, раздавал всем мандарины. Кириленко в очках смущённо рассказывал медсёстрам анекдот и сам над ним смеялся. Вадим Серебряков, тихий, без «Консула», сидел в углу с учебником химии на коленях, и, когда Громов вошёл, поднялся и пожал ему руку. Анна Григорьевна и Маргарита Львовна пили чай и обсуждали, кого из девочек в этом году выдадут замуж. А на месте Кати за пультом в диспетчерской сидела пожилая сменщица и вязала шарф.

Вызов пришёл без двадцати двенадцать. Совсем рядом, через две улицы: мужчина пятидесяти лет за праздничным столом схватился за грудь и упал. Тамара Ильинична поднялась первой, за ней Громов с чемоданчиком, и дядя Коля уже заводил РАФ.

Квартира была полна людей и запаха праздника: ёлка в углу, накрытый стол с салатами и шампанским, перепуганная жена в нарядном платье, двое детей-подростков и пожилая мать, которая стояла в дверях кухни и мелко крестилась. Мужчина лежал на ковре у ёлки, большой, полный, в белой рубашке с расстёгнутым воротом, и лицо у него было серым. Пульса не было. Над его головой Система вывела то, что Громов понял и сам: обширный инфаркт, фибрилляция желудочков.

Это была последняя реанимация уходящего года, и они работали так, как работают люди, которые давно перестали быть просто коллегами. Без слов, без команд, каждый знал своё. Громов на коленях на ковре, у самой ёлки, качал сердце, считая вслух. Тамара Ильинична держала маску мешка и сжимала грушу в такт его счёту. Дядя Коля, никем не позванный, держал фонарь и успокаивал жену и детей. А через четыре минуты в дверях появился запыхавшийся Кириленко, который, узнав у диспетчера, на какой вызов уехала бригада, примчался на второй машине с тяжёлым дефибриллятором, который почему-то сам решил взять с собой.

— Заряжай, Игорь! — сказал Громов, и Кириленко уже крутил ручки. — Все от него!

Разряд. Тело дёрнулось на ковре. Громов прижал пальцы к шее и почувствовал под ними толчок, слабый, потом ещё один, сильнее. Цифры над головой мужчины ожили, побежали, выстроились в ритм.

— Есть, — сказал Громов, садясь на пятки.

Жена мужчины закричала и бросилась к мужу, дети заплакали, а пожилая мать в дверях кухни опустилась на табуретку и закрыла лицо руками. Часы «Полёт» на его запястье показывали без шести минут полночь.

И в углу зрения развернулось окно, больше и ярче, чем когда-либо прежде:

'Жизнь пациента сохранена.

Функциональность Системы: 10%.

Открыт модуль: обнаружение других носителей Системы'.

Громов перечитал последнюю строку дважды, и не успел ещё понять, что она значит, как под ней проступила ещё одна, короткая и бесстрастная: