Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 82 из 90

Глава 28 Язва

Жаров снял трубку после второго гудка, и голос у него был совсем не сонным, будто он и не ложился.

— «Красная стрела», — сказал Громов без предисловий, прижимая трубку к уху и глядя на ходики тёти Вали. — Сегодня, в двадцать три пятьдесят пять. Зинаида Марковна. Она звонила старику час назад, сказала, что едет домой, туда, где всё началось. Это Ленинград, Сергей Петрович.

В трубке было тихо секунды три, и Громов слышал, как Жаров дышит.

— Еду, — сказал он наконец. — Сейчас подниму Фомина, он живёт рядом с Комсомольской, успеет раньше нас. Вокзальной милиции звонить не буду. Тот, кто у нас в здании звонил Лисовскому, может сидеть где угодно, хоть в линейном отделе. Только свои, Малинин. Только те, кому мы верим. — Пауза. — А ты-то как доберёшься? От Черёмушек до вокзала такси не меньше часа ловить, в такое время их днём с огнём не найдёшь.

— Доберусь, — ответил Громов. — Встречаемся на перроне.

Он нажал на рычаг, не кладя трубку, и набрал номер, который знал теперь лучше собственного: номер диспетчерской подстанции. Ночью там сидела сменщица, пожилая, незнакомая, и Громов, назвавшись, попросил позвать водителя четырнадцатой бригады, Николая Степановича, если он сейчас не на вызове. Ему повезло. Через минуту в трубке раздался знакомый хрипловатый голос.

— Лёха? Ты чего среди ночи? С матерью что?

— С мамой всё хорошо, дядь Коль. Мне нужна твоя машина. С сиреной. Прямо сейчас. Мне надо на Ленинградский вокзал к без двадцати двенадцать, иначе она уедет.

Дядя Коля не спросил, кто «она». Он только сказал в трубку куда-то в сторону: «Тамара Ильинична, Лёха зовёт», и Громов услышал, как на том конце хлопнула дверь.

РАФ подлетел к подъезду через двенадцать минут, с включённой сиреной и синей мигалкой, распугав кошек во дворе и разбудив, наверное, половину дома. Тамара Ильинична сидела на переднем сиденье, прямая, в пальто поверх белого халата, и, когда Громов распахнул заднюю дверь, повернулась к нему через окошко в перегородке.

— Садись, Малинин, — сказала она. — Вызов у нас, считай, на Комсомольскую площадь. Человеку плохо, срочно, а то уедет. — И по её лицу Громов понял, что она всё знает и ни о чём не собирается спрашивать.

Дядя Коля гнал так, как, наверное, гнал когда-то свою полуторку со снарядами под Курском, вцепившись в руль обеими руками и ругая каждый встречный светофор такими словами, каких Громов от него никогда не слышал. Москва летела за окнами, ночная, предновогодняя, вся в огнях: на площадях уже стояли огромные ёлки, увитые гирляндами разноцветных лампочек, в витринах универмагов висели картонные снежинки и Деды Морозы, а через Садовое кольцо, почти пустое в этот час, тянулись растяжки с надписями «С Новым, 1980 годом!» и олимпийскими кольцами. Редкие машины шарахались к обочине, заслышав сирену, гаишник на перекрёстке у Колхозной площади, вместо того чтобы остановить их, взял под козырёк.

— Это она? — тихо спросила Тамара через окошко, не оборачиваясь. — Зинаида Марковна?

— Она, Тамара Ильинична.

Тамара долго молчала, глядя в лобовое стекло на мелькающие огни.

— Я ей на пятидесятилетие эклеры пекла, — сказала она наконец глухо. — Сама. С заварным кремом. Она тогда меня обняла и сказала, что я ей как сестра. — Она сжала сумку на коленях так, что побелели костяшки. — Ладно. Гони, Николай Степанович.

Громов смотрел на часы на руке Тамары, которая держала запястье так, чтобы ему было видно. Двадцать три двадцать. Двадцать три двадцать пять. Двадцать три тридцать две.

— Успеем, — бросил дядя Коля через плечо, не оборачиваясь. — Я эту дорогу с закрытыми глазами знаю. Я по ней в сорок первом на фронт уезжал, с Ленинградского.

Они вылетели на Комсомольскую площадь в двадцать три тридцать восемь. Три вокзала стояли вокруг неё, как три старинных терема, подсвеченные прожекторами: Ярославский с его сказочной крышей, Казанский с высокой башней и Ленинградский, строгий, с часами на маленькой башенке над входом. Часы показывали без двадцати двенадцать. Дядя Коля, не сбавляя скорости, заложил вираж через трамвайные пути и затормозил прямо у главного входа, у самых ступеней, где стояли милиционер и две бабки с мешками.

— Беги, Лёха! — крикнул он. — Я за тобой!

На перроне было людно и шумно, как бывает только перед отправлением ночного поезда в другую столицу. «Красная стрела» стояла у платформы длинной ярко-красной лентой вагонов с золотыми полосками и гербами, и из каждой трубы над вагонами поднимался дымок: проводники топили углём титаны, чтобы пассажиры могли пить чай. Пахло углём, морозом и почему-то апельсинами, которые, наверное, везли кому-то к Новому году в авоськах и сетках. Проводницы в тёмно-синих шинелях и меховых шапках стояли у дверей, проверяя билеты, пассажиры, солидные, в пыжиковых шапках и каракулевых воротниках, прощались с провожающими, носильщики катили тележки с чемоданами, а из репродуктора на столбе диктор торжественным голосом объявлял, что до отправления скорого поезда номер два Москва — Ленинград остаётся пятнадцать минут.

Жаров и Фомин уже были здесь. Громов увидел их у середины состава, двух мужчин в тёмных пальто и шапках, которые медленно шли вдоль вагонов, вглядываясь в окна. А впереди них, у шестого вагона, прислонившись плечом к красной стене вагона, стоял широкоплечий бритый парень в кожаной кепке. Кирилл. Он курил и смотрел на перрон тяжёлым, равнодушным взглядом, и Громов понял, кого он охраняет.

Кирилл тоже их увидел. Он отбросил сигарету, выпрямился и шагнул наперерез, загораживая собой дверь вагона, и Громов увидел, как его правая рука скользнула в карман куртки.

И в этот момент из-за спины Громова, из толпы провожающих, неторопливо вышел дядя Коля. В синей форменной куртке водителя скорой, с пластырем на голове, который так до конца и не сняли, и с той самой тяжёлой монтировкой в руке, которой он махал на пустыре у Мосфильмовской. Он не стал кричать и не стал махать. Он просто встал рядом с Громовым, положил монтировку себе на плечо и посмотрел на Кирилла.

— Ты, парень, руку-то из кармана вынь, — сказал он негромко и почти добродушно. — А то я дружков твоих на пустыре в темноте не разглядел, а тут светло. Тебя разгляжу.

Жаров, подойдя, коротко кивнул Громову и шепнул, что проводница шестого вагона узнала по описанию женщину в пуховом платке, четвёртое купе, а в пятом едет мужчина в светлой дублёнке с двумя огромными чемоданами, которые еле затащили в вагон втроём.