Страница 83 из 90
Кирилл долго смотрел на дядю Колю, на монтировку, на пластырь, на Жарова и Фомина, которые уже подходили с двух сторон. Потом медленно вынул пустую руку из кармана, сплюнул на перрон, развернулся и ушёл в толпу, не оглядываясь.
Зинаида Марковна сидела в четвёртом купе шестого вагона, у окна, в тёмном драповом пальто и пуховом оренбургском платке, накинутом на плечи. На столике перед ней стоял стакан чая в железнодорожном подстаканнике с выдавленным на нём спутником, лежал пакетик сушек и раскрытая книга в серой обложке, и Громов, скользнув взглядом, прочитал название: «Блокадная книга», а на верхней полке, над её головой, — большой коричневый чемодан с металлическими уголками. Когда дверь купе отъехала в сторону и на пороге появился Громов, а за ним Жаров и Фомин, она подняла глаза от книги, и на её лице не дрогнул ни один мускул. Цифры над её головой остались такими же ровными: шестьдесят восемь.
— Лёшенька, — сказала она мягко и улыбнулась своей материнской улыбкой. — Пришёл всё-таки. Я так и думала, что Паша скажет. Он ведь добрый, Паша, всегда был добрый, вот и не удержал. — Она аккуратно закрыла книгу, заложив страницу сложенной газетой. — Как мама-то?
— Жива, — ответил Громов. — Сердце бьётся. Со шведским клапаном.
Зинаида Марковна долго смотрела на него, и в её глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Со шведским, — повторила она. — Надо же. Значит, нашёлся всё-таки. Ну и слава богу, Лёшенька. Слава богу.
Она поднялась, спокойно, без суеты, поправила платок на плечах и протянула Фомину руки, сложенные запястьями вместе, так, как, наверное, видела в кино. Фомин посмотрел на эти руки, на её спокойное доброе лицо, и Громов увидел, как у этого грузного, ко всему привыкшего следователя дрогнули губы.
А в соседнем купе, за тонкой перегородкой, вдруг что-то загрохотало, хлопнула дверь, и по коридору вагона, расталкивая пассажиров и проводницу с подносом стаканов, которые со звоном полетели на пол, бросился человек в светлой дублёнке. Эдуард Семёнович. Он бежал к тамбуру, к выходу на перрон с другой стороны, туда, где уже никого не было, и бежал так быстро, как может бежать только смертельно напуганный человек.
Он не добежал, и Громов, бросившийся следом, видел всё от начала до конца. На полпути, у самого купе проводников, он вдруг резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену, согнулся пополам, схватился обеими руками за живот и с коротким, страшным, нечеловеческим криком повалился на ковровую дорожку в проходе.
Громов был рядом с ним через несколько секунд. Эдуард Семёнович лежал на боку, поджав колени к животу, и его холёное, гладко выбритое лицо было серым, как пепел, покрытым крупными каплями холодного пота. Он не кричал больше, он только хрипел сквозь стиснутые зубы и боялся пошевелиться, потому что каждое движение отзывалось болью, которую было видно по его глазам.
Громов положил ладонь ему на живот. Живот был твёрдым, как доска, как деревянная крышка стола, и от лёгкого нажатия Эдуард выгнулся и застонал. Цифры над его головой проваливались вниз: давление падало, пульс частил за сто двадцать. И Система, которая ещё на Ленинских горах, полтора месяца назад, бесстрастно отметила у этого человека начинающуюся язву желудка, теперь вывела красным:
«Прободная язва желудка. Разлитой перитонит. Болевой шок».
Полтора месяца страха, бессонных ночей, стакан, разбитый о стену, «Волга» у чужого подъезда, звонки из управления. Язва, которая тихо грызла его изнутри все эти недели, в эту ночь, на этом перроне, на бегу, прорвалась.
— Вызвать вокзальную скорую? — спросил Жаров, склонившись над ними. — Или в медпункт?
— Нет времени, — ответил Громов, не поднимая головы. — Пока она приедет, пока довезёт, он умрёт. У него в животе дыра, и всё, что было в желудке, сейчас в брюшной полости. Ему нужен хирург в ближайший час, иначе не вытащим. — Он обернулся к проходу, где уже стояла Тамара Ильинична с чемоданчиком в руке. — Тамара Ильинична, носилки из машины. И капельницу ставим прямо здесь, ему нужен объём.
Тамара кивнула, и через три минуты дядя Коля с проводником вагона уже несли по проходу носилки из РАФа. Эдуарда Семёновича переложили на них, осторожно, бережно, и вынесли на перрон, на глазах у десятков пассажиров «Красной стрелы», которые прилипли к окнам и столпились в тамбурах. Тамара на ходу нашла вену и поставила капельницу, а Громов шёл рядом и держал флакон высоко над головой, следя за цифрами. Никаких сильных обезболивающих, только то, что поддержит давление, иначе хирург в приёмном не увидит настоящей картины.
До Склифосовского от Комсомольской площади было меньше трёх километров. Дядя Коля гнал РАФ с сиреной по Садовому, и в салоне Эдуард Семёнович, белый, с мокрым лицом и стиснутыми зубами, вдруг нашёл в темноте руку Громова и вцепился в неё холодными влажными пальцами.
— Зачем, Малинин? — прохрипел он, и Громов едва расслышал его сквозь вой сирены. — Зачем ты… Я ведь тебя… бить посылал… На пустырь… Ты мог бы просто… Оставить…
Громов посмотрел на него сверху вниз, на это серое, перекошенное от боли лицо, которое ещё совсем недавно так самодовольно улыбалось ему с заднего сиденья «Волги» на Ленинских горах.
— Я врач, Эдуард Семёнович, — сказал он просто. — Лежите и не разговаривайте. Скоро будем.
Эдуард Семёнович долго смотрел на него, не мигая, а потом закрыл глаза, и по его щеке, к виску, медленно скатилась капля, которую можно было принять за пот.
В приёмном Склифа дежурный хирург, огромный рыжий мужчина с руками молотобойца, только глянул на Эдуарда, положил руку ему на живот и тут же крикнул, чтобы готовили операционную. Каталку увезли по коридору, и они ждали в приёмном почти час, пока из операционной не вышла медсестра и не сказала, что дыру в желудке ушили, перитонит промыли, и больной, похоже, выкарабкается, если не будет осложнений. Громов вспомнил Ленинские горы, ночь, огни Лужников под обрывом и строчку Системы, которую тогда отметил с холодным интересом, как врач отмечает симптом у пациента: начинающаяся язва желудка. Он тогда подумал, что этот человек смертен и уязвим. Он не думал, что однажды будет держать флакон капельницы над его головой. Громов стоял у дверей приёмного рядом с Тамарой, которая молча смотрела на него, и по её лицу, обычно такому строгому и непроницаемому, было видно, что она им гордится, хотя никогда в жизни этого не скажет.