Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 81 из 90

— Малинин, — выговорил он наконец хрипло, совсем не своим голосом. — Я… я не знал. Про коньяк, про всё. Клянусь, не знал. Она мне говорила, что это просто… просто лекарства, что все так делают… А я звонил Лисовскому, да, когда комиссия… Я ведь только боялся, Малинин, я всю жизнь только боялся.

Он махнул рукой, отвернулся и ушёл в свой кабинет, сгорбившись, как старик, и закрыл за собой дверь, а Громов смотрел ему вслед и впервые не чувствовал к этому человеку ничего, кроме жалости.

Мама открыла глаза двадцать первого, в реанимации, около полудня, когда Громов уже вернулся с подстанции, пропахший гарью. Громов сидел рядом с её кроватью на табуретке, которую ему разрешили поставить в виде исключения, потому что профессор Рябинин лично распорядился пускать этого фельдшера к пациентке Малининой в любое время. За окном падал мелкий снег, а вокруг тихо попискивали мониторы, мерно вздыхал аппарат искусственной вентиляции у соседней кровати, медсёстры бесшумно ходили между постелями.

Сначала дрогнули её ресницы. Потом она медленно, с усилием открыла глаза, мутные, затуманенные лекарствами, и долго смотрела в потолок, будто не понимала, где находится. Потом скосила взгляд и увидела сына.

— Лёшенька, — прошептала она одними губами, и он наклонился к ней. — Ты ведь был рядом?

— Был, мам, — ответил он, и голос у него сорвался. — Всё время был.

Она чуть заметно улыбнулась и снова закрыла глаза. А над её головой, впервые за все эти недели, впервые с того вечера, когда он услышал на кухне хлопающий первый тон, Система вывела новую строчку, спокойную и тихую:

«Прогноз благоприятный».

Громов долго смотрел на эти два слова. Потом снял с запястья папины часы «Полёт» и осторожно, чтобы не задеть капельницу, застегнул ремешок на её тонкой руке. Часы были ей велики и болтались на запястье, но мама, не открывая глаз, вдруг шевельнула пальцами и накрыла их другой ладонью, будто узнала.

Вечером Громов приехал домой, впервые за трое суток, и едва успел снять куртку, как в дверь постучала тётя Валя, в халате, взволнованная, с таким лицом, будто в подъезде пожар.

— Лёшка, тебя! Катя твоя! Кричит, будто пожар!

Он бросился через площадку. Катя говорила быстро, задыхаясь, сбиваясь, и где-то на заднем плане, в трубке, был слышен шум улицы и гудение машин: она звонила из автомата.

— Лёша, слушай меня! Я поехала в Кунцево, к Пал Семёнычу, Саше пирог отвезти, я им обещала. А там… Лёша, при мне ему позвонила Зина! Час назад! Из автомата, он сказал, было слышно, как монетки падают. Он трубку взял, а она ему говорит: «Прощай, Паша. Береги Сашу. Я еду домой, туда, где всё началось». И всё, повесила трубку. — Катя перевела дыхание. — А Пал Семёныч сел на стул и говорит: это Ленинград. Васильевский остров, их старая квартира, где они в блокаду жили. Она туда всегда хотела вернуться. И ездила она в Ленинград всю жизнь одним поездом, только им, говорила, что другие для неё не поезда.

— Каким, Катя? — спросил Громов, уже зная ответ.

— «Красная стрела», Лёша. Сегодня. Отправление в двадцать три пятьдесят пять, с Ленинградского вокзала.

Громов медленно опустил взгляд на запястье, где больше не было папиных часов, и посмотрел на круглые ходики на стене в прихожей тёти Вали, с гирьками на цепочках и кукушкой, которая давно сломалась и не выскакивала.

Ходики показывали двадцать два десять.