Страница 80 из 90
Профессор Рябинин отступил от стола, поднял руки в окровавленных перчатках, посмотрел на них, будто впервые их увидел, и только потом повернулся к Лаврову.
— Шейте, Олег, — сказал он хрипло. — Я посижу.
Анестезиолог, пожилая женщина в очках, вдруг сняла очки, вытерла глаза рукавом халата и снова надела их, будто ничего не случилось. Операционная сестра опустила электроды на столик так осторожно, словно они были стеклянными. А Лавров, взяв иглодержатель, на мгновение поднял глаза на Громова поверх маски, и в этих глазах было столько всего сразу, что Громов отвёл взгляд первым.
Ещё в предоперационной, на бегу натягивая халат и перчатки, которые ему сунула санитарка, Громов успел сорвать с запястья папины часы «Полёт» и сунуть их в ладонь молоденькой операционной сестре, которая его позвала. Он сразу забыл о них. А когда, уже переодевшись, выходил из предоперационной в коридор, она догнала его у дверей, ничего не говоря, вложила часы ему в руку, сжала его пальцы своими и убежала обратно. Часы были тёплыми, будто всё это время лежали в чьей-то сжатой ладони, и шли ровно, не отставая ни на секунду. Громов посмотрел на циферблат и увидел, что прошло всего сорок минут с той секунды, как сестра закричала в коридоре его фамилию. Сорок минут, которые длились целую жизнь.
Профессор Рябинин вышел минут через двадцать. Он сел рядом с Громовым на ту самую жёсткую скамейку у стены, где тот ждал все эти часы, снял маску, бумажную шапочку, провёл ладонью по коротко стриженным седым волосам, мокрым от пота, и долго молчал, глядя в стену напротив, на плакат о вреде курения. От него пахло кровью, наркозными газами и смертельной усталостью.
— Я тридцать лет оперирую, Малинин, — сказал он наконец, не поворачивая головы. — Тысячи операций. И я знаю про воздушную эмболию. Я про неё студентам лекции читаю. А сегодня стоял над этим сердцем семь минут, массировал, и в голову не пришло. Устал, наверное. Или старею. — Он помолчал. — А вы пришли и увидели. Сразу. Будто у вас рентген в глазах.
Громов ничего не ответил. Профессор и не ждал ответа. Он вдруг повернулся к нему, и в его холодных светлых глазах, всегда таких непроницаемых, стояло что-то, чего Громов никогда раньше в них не видел.
— Смерть отменяется, Малинин, — сказал он тихо. — Сегодня — отменяется.
Он поднялся, тяжело опираясь на колено, и пошёл по коридору к своему кабинету, сутулый, старый, бесконечно усталый, и Громов смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Потом он спустился в вестибюль, к телефону-автомату, и позвонил тёте Вале. Она сняла трубку после первого гудка, будто сидела, обняв аппарат, и, услышав два слова «Мама жива», закричала в трубку так, что Громов отодвинул её от уха, а вахтёрша у дверей вестибюля испуганно оглянулась. Потом он позвонил на подстанцию в Медведково, Кате, и она ничего не сказала, только долго плакала в трубку, а он стоял и слушал, как она плачет, и это было лучше любых слов.
Жаров позвонил в институт поздно вечером, около десяти, и дежурная медсестра, недовольно ворча, позвала Громова к телефону на посту.
— Как мать? — первым делом спросил Жаров.
— Жива, Сергей Петрович. В реанимации. Сердце бьётся само.
— Хорошо, — сказал Жаров, и Громов услышал в трубке, как тот облегчённо выдохнул. А потом голос его стал жёстким и глухим. — А теперь плохая новость, Малинин. Сегодня днём, около часу, пока твою мать оперировали, на подстанции сгорел аптечный склад. Весь, дотла. Пожарные приехали через двадцать минут, но там уже нечего было тушить. Журналы, накладные, требования, все бумаги за три года, на которых держались наши доказательства, всё сгорело. Пожарный инспектор пишет, что короткое замыкание, старая проводка. А я там был час назад, и там пахнет спиртом так, что глаза режет.
Громов стоял у поста, держа трубку, и смотрел на дежурную медсестру, которая перебирала бумаги, не обращая на него внимания, и думал о том, что пока он стоял в операционной над маминым сердцем, кто-то в двадцати километрах отсюда поджигал последние следы.
— А Зинаида Марковна? — спросил он.
— Нет её, — коротко ответил Жаров. — Ни на работе, ни дома. Соседи по лестнице видели, как она днём, около двух часов, выходила из подъезда с большим чемоданом и садилась в такси. С тех пор её никто не видел. Я её объявил в розыск, но без журналов, Малинин, без накладных, против неё остаются только показания старика и наши с Фоминым косвенные улики. Хороший адвокат развалит это за неделю.
Около одиннадцати вечера в коридор института поднялись Тамара Ильинична и дядя Коля, оба после смены, с авоськой апельсинов, которые дядя Коля, по его словам, «выбил с боем в Елисеевском». В реанимацию их, конечно, не пустили, и они долго сидели с Громовым на той же скамейке, молча, втроём, и дядя Коля чистил апельсин за апельсином и совал дольки Громову в руку, а Тамара просто держала его за локоть.
Утром Громов поехал на подстанцию, хотя после бессонной ночи едва держался на ногах. Склад было видно ещё от ворот: почерневшие стены, выбитые окна, затянутые теперь мутной полиэтиленовой плёнкой, и широкий чёрный язык копоти над дверью, уходящий к самой крыше. Внутри пахло мокрой гарью и чем-то сладковато-едким, и Громов, переступив через обгоревший порог, сразу узнал этот запах. Спирт.
Сейф в углу стоял открытым настежь, чёрный от копоти и совершенно пустой. Стеллажи обрушились грудой обугленных досок. На подоконнике, под выбитым окном, стоял глиняный горшок, а в нём то, что осталось от красной герани: несколько скрюченных чёрных стеблей. Анна Григорьевна стояла на пороге, в пальто, накинутом поверх халата, и молча смотрела на этот горшок. А по коридору метался Кнышев, бледный, с трясущимися руками, и кричал на всех подряд, требуя объяснений, которых никто не мог дать.
Дядя Коля, отведя Громова в сторону, рассказал вполголоса то, что узнал от сторожа: днём, около двенадцати, Зинаида Марковна пришла на подстанцию, хотя у неё был выходной, прошла на склад и заперлась там. Сторож видел, как она несла в руках большую бутыль в плетёной корзине, такую, в каких на склад привозили спирт. А через час, когда она ушла, из-под двери склада повалил дым.
Кнышев, увидев Громова, вдруг остановился посреди коридора, будто наткнулся на стену. Он долго смотрел на него, открывая и закрывая рот, и цифры над его головой метались так, что Громов на мгновение испугался за его сердце.