Страница 79 из 90
Глава 27 Смерть отменяется
В операционной было светло, как в полдень на море. Огромная бестеневая лампа, похожая на перевёрнутый стеклянный цветок, заливала стол ослепительным белым светом, в котором не было ни одной тени, и в этом свете всё казалось нереальным, будто нарисованным: зелёные простыни, блестящие инструменты на столике операционной сестры, хромированные барабаны аппарата искусственного кровообращения у стены, медленно вращающиеся, гудящие, как маленькая фабрика. И посреди всего этого, в раскрытой грудной клетке, под руками профессора Рябинина, лежало мамино сердце.
Оно не билось.
Профессор держал его в ладони и сжимал, ритмично, сильно, раз за разом, делая то, что делают при остановке, когда грудь уже открыта и до сердца можно дотянуться рукой. Лавров напротив вводил лекарства в катетер, анестезиолог у изголовья, пожилая женщина в очках, громко считала и смотрела на монитор, по которому ползла ровная зелёная линия, без единого зубца. Операционная сестра стояла с занесёнными в руке электродами, ожидая команды. Все делали всё правильно, всё так, как написано в учебниках, всё, что делали сотни раз до этого. И ничего не помогало.
— Ещё адреналин, — бросил профессор, не прерывая массажа. Голос у него был ровным, но Громов, остановившийся в двух шагах от стола, видел над его головой цифры, которые выдавали правду: пульс у профессора был за сто двадцать, и руки, сжимавшие сердце, начинали уставать после трёх часов у стола.
Громов не стал смотреть на монитор. Он смотрел на сердце. Маленькое, бледное, неподвижное, с аккуратным швом там, где под ним теперь был вшит шведский клапан. И, глядя на него, он позволил Системе сделать то, ради чего она открыла новый модуль на мраморном полу этого же института полтора месяца назад, — заглянуть туда, куда не может заглянуть ни один глаз и ни один прибор.
Строчка проступила почти сразу, бледная и чёткая:
«Воздушная эмболия правой коронарной артерии. Остаточный воздух в левом желудочке и корне аорты».
Громов всё понял за одну секунду, как понимал когда-то в своей реанимации, глядя на снимок. Чтобы заменить клапан, сердце вскрывали. Когда его зашивали и запускали снова, в левых камерах осталось немного воздуха, крошечные пузырьки, которых не видно глазом. При первом же сокращении эти пузырьки ушли в аорту, а оттуда в коронарные артерии, в тонкие сосуды, которые питают кровью само сердце. И правая коронарная закупорилась воздушной пробкой. Сердце не билось, потому что задыхалось. Можно было массировать его час, вводить адреналин хоть вёдрами, бить током до бесконечности, но пока воздух сидел в артерии, оно не запустится.
— Воздух, — сказал он вполголоса, шагнув к столу, и голос его в тишине операционной прозвучал так отчётливо, что все обернулись. — Воздух в правой коронарной, профессор. После отключения ушёл из левого желудочка. Назад на аппарат. Поднять давление перфузии. Головной конец вниз. Удалить воздух из верхушки левого желудочка и из корня аорты, иглой. Тогда пойдёт.
На мгновение в операционной стало так тихо, что было слышно, как гудят барабаны аппарата у стены. Анестезиолог перестала считать. Операционная сестра опустила электроды. Лавров замер с шприцем в руке, глядя на фельдшера в наспех натянутом халате, не завязанном на спине. А профессор Рябинин, не прекращая массажа, медленно поднял голову и посмотрел на Громова поверх маски долгим, пристальным взглядом своих холодных светлых глаз, тем самым взглядом, каким смотрел на него у кушетки полтора месяца назад, когда фельдшер определил площадь клапана на слух.
Он не спросил, откуда фельдшер это знает. Он не спросил, как можно увидеть воздух в артерии, которую не видно. Он просто кивнул, коротко и резко, и в его голосе, когда он заговорил, прорезалась сталь.
— Назад на аппарат! Перфузионист, запускай! Давление поднять! Стол головой вниз! Олег, игла в верхушку, отсасывай, медленно! Корень аорты тоже!
Операционная ожила, будто в неё вдохнули жизнь. Перфузионист у аппарата защёлкал тумблерами, барабаны загудели громче, и по прозрачным трубкам снова побежала тёмная кровь, теперь уже за маму, за её неподвижное сердце. Санитарка с помощью анестезиолога опустила головной конец стола. Лавров, наклонившись над раной, ввёл тонкую иглу в верхушку сердца, и Громов, стоя рядом, видел, как в шприц вместе с кровью поднимаются крошечные пенистые пузырьки, один, другой, третий. Потом то же самое из корня аорты. Медленно. Очень медленно. Каждый пузырёк, который не дойдёт до коронарной артерии, был ещё одной секундой маминой жизни.
Громов смотрел на цифры. Строчка про воздушную эмболию медленно бледнела, будто её стирали ластиком.
Прошла минута. Две. Пять. Аппарат качал кровь, давление было высоким, воздуха больше не было, а сердце лежало в ладонях профессора неподвижное, и прямая зелёная линия на мониторе тянулась и тянулась, бесконечная, как горизонт. Громов почувствовал, как у него немеют пальцы под стерильными перчатками, которые он успел натянуть. Он не молился, он никогда в жизни не молился, но сейчас он поймал себя на том, что беззвучно повторяет одно и то же слово, сам не понимая, кому его говорит. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.
И на седьмой минуте на мониторе появился зубец.
Один. Маленький, кривой, неуверенный, будто кто-то провёл пером по бумаге дрожащей рукой. Потом, через долгую-долгую секунду, ещё один. Потом ещё. Сердце в ладонях профессора дрогнуло, слабо, едва заметно, как вздрагивает во сне ребёнок. И снова дрогнуло, уже сильнее.
— Есть активность, — сказала анестезиолог, и голос у неё сорвался. — Есть.
— Стимулятор, — коротко скомандовал профессор, и Лавров подсоединил к сердцу тонкие проводки временного электрокардиостимулятора, а анестезиолог включила маленький серый прибор у изголовья. Сердце начало сокращаться ровно, послушно, под щелчки стимулятора, а через несколько минут Громов увидел над маминой головой, как неровные, навязанные прибором сокращения постепенно уступают место своим, родным, ритмичным. Синусовый ритм. Её собственный.
Второе отключение от аппарата прошло гладко. Профессор медленно, по одному, перекрывал зажимы, и мамино сердце забирало работу у машины плавно, уверенно, без единого сбоя. И когда в операционной стало совсем тихо, Громов услышал то, что слышат только те, кто стоит совсем рядом со столом, — тихий, ритмичный, металлический щелчок шведского диска, открывающегося и закрывающегося в такт сердцу. Щелчок, щелчок, щелчок. Как тиканье часов.