Страница 78 из 90
Утром двадцатого, ещё до восьми, к нему в коридор вышел Лавров, уже в хирургической робе, с бумажной шапочкой на голове. Он ассистировал профессору и сказал, что всё готово: клапан из Стокгольма проверили, он в стерильной упаковке на столе у операционной сестры, бригада лучшая, какая есть в институте, и профессор сегодня выспался, чего с ним давно не случалось. «Не волнуйся, Малинин, — сказал он, хлопнув его по плечу. — Рябинин таких операций сделал несколько сотен. Это будет просто ещё одна».
Двадцатого декабря в восемь утра маму увезли в операционную. Громов шёл рядом с каталкой по длинному коридору до самых дверей операционного блока, держа её за руку, а когда санитары остановились у дверей, она открыла глаза, уже затуманенные премедикацией, посмотрела на часы «Полёт» у него на запястье и чуть заметно улыбнулась. Двери закрылись с мягким стуком, и он остался в коридоре один.
Он сел на скамейку у стены и стал ждать. Около одиннадцати по коридору застучали каблучки, и рядом с ним села Катя, отпросившаяся со своей новой подстанции в Медведкове на два часа. Она ничего не спрашивала, только налила ему из термоса горячего чаю с лимоном, сунула в руку бутерброд с сыром и сидела рядом, прижавшись плечом к его плечу, пока в полдень ей не пришло время уезжать. Уходя, она поцеловала его в щёку, быстро, как тогда у метро, и шепнула, что будет ждать звонка. Сквозь двери, сквозь стены, сквозь коридоры и предоперационные он видел цифры маминого сердца, бледными строчками в углу зрения. Наркоз. Давление ровное. Подключение к аппарату искусственного кровообращения, и цифры сердца сменились на ровные показатели машины, которая теперь дышала и качала кровь за неё. Час. Два. Он знал по цифрам, когда профессор Рябинин вскрыл сердце, когда удалил старый, окаменевший клапан, похожий, наверное, на ту ракушку, о которой говорила Зинаида Марковна, и когда начал вшивать новый, шведский, подарок от седоусого человека из Стокгольма. Три часа. Всё шло хорошо. Всё шло так хорошо, что он почти позволил себе выдохнуть, откинулся спиной к холодной крашеной стене и впервые за много дней закрыл глаза, продолжая видеть мамины цифры сквозь сомкнутые веки, ровные, как строчки в хорошо заполненной карте вызова.
А потом начали отключать аппарат искусственного кровообращения, и мамино сердце должно было снова забиться само.
Оно не забилось. Цифры дёрнулись, заметались, и Система коротко и страшно выдала: фибрилляция желудочков. Потом ещё раз. Он видел, как там, за стенами, дают разряд, видел, как на мгновение появляется ритм, слабый и неровный, и тут же снова срывается в хаос. Давление падало. Ещё разряд. Ещё. Цифры проваливались всё ниже и ниже.
Громов вскочил со скамейки, чувствуя, как ледяная волна поднимается от живота к горлу, и в этот момент двери операционного блока распахнулись. Выбежала молодая операционная сестра в маске, сдвинутой на подбородок, в халате с кровавыми пятнами, и, задыхаясь, оглядела пустой коридор.
— Малинин! — крикнула она. — Кто здесь Малинин⁈ Профессор Рябинин зовёт! Быстрее!
Профессор помнил. Помнил, как этот фельдшер держал сердце шведа на мраморном полу, когда вокруг метались врачи и люди в серых костюмах. Помнил, как он определил площадь клапана на слух. И сейчас, когда сердце его пациентки не хотело работать, а у него самого, после трёх часов у стола, руки начали уставать, ему нужен был человек, который никогда не теряет голову.
Громов влетел в предоперационную, сорвал с крючка стерильный халат, который сунула ему санитарка, натянул на ходу, не завязывая, распахнул плечом дверь операционной и шагнул внутрь, в слепящий свет бестеневой лампы, в писк мониторов, в запах крови и наркозных газов. И последнее, что он увидел, прежде чем сделать шаг к столу, на котором под зелёными простынями лежала мама, — это одну строку Системы над её головой, которую он больше всего на свете боялся увидеть:
«Асистолия».