Страница 44 из 50
Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, глухо и больно.
Максим смотрел так, как он сам не смотрел никогда. Не оценивающе, не привычно, не в ожидании, когда она закончит и можно будет сказать своё. Он смотрел так, будто Милена — самое интересное, что есть вокруг. Будто её голос важнее уличного шума, важнее телефона в кармане, важнее всего на свете.
Она засмеялась — запрокинула голову, и солнце упало ей на лицо. Максим протянул руку, поправил прядь волос, упавшую ей на плечо. Жест был простой, домашний, не для публики — тот самый жест, каким не хвастаются, которым просто живут.
Роман стоял в двадцати шагах, за рекламной тумбой, и смотрел. Внутри у него всё переворачивалось. Он вспомнил, как она ждала его ночами. Как он приносил ей цветы, когда был виноват, и думал, что этого достаточно. Как она плакала в ванной, думая, что он не слышит. А он слышал. И всё равно уходил.
Милена выглядела иначе. Легче. Свободнее. Как будто с неё сняли груз, который она таскала годами и к которому привыкла так, что сама не замечала. Волосы стали длиннее, движения — плавнее, в плечах исчезла та вечная сжатость, которую он когда-то списывал на её «перфекционизм». Она светилась. Не от солнца — от него, от Максима, от новой жизни, в которой не было места лжи.
Он мог бы подойти. Она стояла в десяти метрах, и ветер нёс запах кофе и её духов — лёгких, цитрусовых, совсем не тех, что она носила при нём. Он мог бы окликнуть. Сказать: «Милена».
Не подошёл.
Сделал шаг назад, потом ещё один. Развернулся и пошёл дальше — к ларьку, где продавали сигареты. В ушах стучала кровь, но мысль была одна, простая и запоздалая, как письмо, которое приходит через год после отправки.
Он сам это сделал.
Не обстоятельства, не Светлана, не работа, не венские заказчики, не подрядчики, срывавшие сроки. Он. Каждый раз, когда клал телефон экраном вниз, чтобы она не видела имени на экране. Каждый раз, когда не возвращался ночью и не считал нужным предупредить. Каждый раз, когда она пыталась говорить — о проекте, о быте, о том, что между ними что-то ломается, — а он уходил в душ, а потом засыпал, не дослушав.
Он сам. Своими руками. Своим равнодушием.
Он купил пачку сигарет, отошёл к парапету, закурил. Дым уходил вверх, растворялся в весеннем небе. Вкуса он не чувствовал. Только горечь, горьче его самообмана, горьче всех его сожалений.
Сзади, у кафе, Милена допила кофе и взяла Максима под руку. Они ушли в другую сторону — по узкой улочке, в сторону набережной. Роман не оборачивался. Он стоял, курил и думал о том, что отец не сказал «иди и верни её», потому что возвращать было нечего. И некого.
Он сам. Он сам вырвал её из своей жизни, как сорняк, а теперь понял, что это была единственный тюльпан, который мог цвести вечно. Но поздно. Слишком поздно. Прошлого не изменить.