Страница 43 из 50
Глава 17
Богдан позвонил в дверь трижды — длинно, с мучительной паузой, потом ещё раз, короче. Так звонят, когда точно знают: внутри кто-то есть, просто не хочет открывать, прячется от света и от себя самого.
Роман открыл на четвёртый звонок.
Из прихожей дохнуло спёртым воздухом — застоявшимся, горьким, с липким привкусом табачного дыма и затхлой одежды, которую давно не стирали. Богдан шагнул через порог, не дожидаясь приглашения, и снял ботинки — старые, разношенные, с потрескавшейся кожей на сгибах. Повесил куртку в шкаф на вешалку, который Роман не использовал уже, наверное, недели две, забыв, что в доме есть порядок.
— Здравствуй, сын.
Роман стоял в дверном проёме гостиной — сутулый, в мятой рубашке с тёмным, маслянистым пятном у воротника. Та же самая, что и позавчера, а может, и раньше. Щетина пробилась неровными, колючими островками, под глазами залегли тени. Он смотрел на отца и молчал. Молчал так, будто слова застряли где-то в горле, колючие и рваные.
Богдан прошёл на кухню. Не спрашивая, открыл холодильник.
Тот гудел пустотой, тоскливо и обречённо. Полка с овощами — сухой огурец, сморщенный, забытый, похожий на остывшую жизнь. В дверце — початая бутылка кефира с истёкшим сроком. На средней полке — банка растворимого кофе и хлеб, который начал черстветь ещё в Вене, судя по упаковке с немецкими буквами, которые теперь казались насмешкой.
Богдан закрыл дверцу. Оглядел мойку: грязные тарелки, чашка с коричневым осадком, пачка сигарет, зажигалка. Зажигалка была та же — старая, с выцветшей надписью «Vie
— Чай пить будешь? — спросил Богдан.
Роман качнул головой — вяло, безжизненно. Не ответил — просто прошёл к столу и сел. Сел тяжело, будто ноги держали не до конца, будто внутри у него что-то надломилось и теперь он боялся, что это хрупкое равновесие рухнет.
Богдан нашёл чайник, набрал воды, поставил на плиту. Двигался неторопливо — так, как двигаются люди, которые не ждут от жизни спешных решений, которые знают, что правда созревает медленно и не терпит торопливых слов. Он не смотрел на сына, но чувствовал его каждой клеткой спины — его стыд, его боль, его запоздалое прозрение.
Чайник закипел. Богдан залил кипятком две чашки — пакетики чая он нашёл в шкафу, забытые ещё с тех времён, когда в этой съёмной квартире жил кто-то другой. Чай был фруктовый, с приторно-сладким запахом клубники. Он поставил одну чашку перед Романом, вторую взял себе, сел напротив.
Роман смотрел на пар. Тот поднимался вверх, сворачивался лёгкими кольцами, и в них, как в тумане, плыли все его ошибки.
— Я всё просрал, — сказал он тихо. Голос дрогнул, словно внутри что-то оборвалось. — Всё. До последней нитки.
Богдан отпил чай. Кипяток обжигал, но он не поморщился. Поставил чашку на стол, провёл пальцем по ободку — жест, знакомый Роману с детства, когда отец собирался с мыслями, прежде чем сказать что-то важное.
— Ты всегда брал то, что плохо лежит, — сказал Богдан. Голос у него был ровный, без обвинения, но в нём звенела тихая, горькая правда. — Думал, что это и есть свобода. Что чужое — вкуснее, что своё надоедает. А она, Милена не вещь. Не трофей, который можно вернуть предав и бросив.
Роман поднял глаза. В них ничего не вспыхнуло — ни раздражения, ни желания возразить. Только пустота, тяжелая и липкая. Он просто слушал.
— Свобода, сын, — продолжал отец, — это не когда ты можешь взять чужое. И не когда у тебя хватает денег, чтобы купить всё, что хочешь. Свобода — это когда человек рядом с тобой находится не потому, что ты его удержал, а потому, что он сам хочет быть рядом. Ты этого никогда не понимал. Ты покупал, ты брал, ты требовал. А отдавать — не умел.
За окном просигналила машина — далеко, приглушённо, словно из другого мира. В кухне было тихо. Роман опустил голову, и его пальцы медленно, почти безотчётно обхватили горячую чашку. Он не пил — просто грел ладони, словно пытался отогреть что-то внутри, что давно остыло и превратилось в лёд.
— Я понял, — сказал он наконец. Голос был сиплый, как после долгого сна или долгого крика, который никто не слышал. — Поздно, но понял. Я сам. Всё сам.
Он запнулся, и вдруг в горле встал ком — твёрдый, горячий, невыносимый. Он не плакал. Давно разучился. Но внутри что-то ломалось, с хрустом, как сухая ветка под ногой.
— Я изменил ей, пап. Не раз, не два. Я думал, что это мелочь, что это не считается, если она не знает. А Светлана… — он замолчал, сглотнул. — Она смотрела на меня, как на дурака. И я повёлся. Бросил всё. Ради неё. А она просто забрала деньги. Всё, что я заработал. Всё, что мы с Миленой поделили при разводе. Улыбнулась и ушла. А я остался. Один.
Богдан кивнул. Не было в этом кивке торжества — была только простая, скупая правда, которую говорят не чтобы утешить, а чтобы не соврать. Чтобы остаться честным хотя бы сейчас.
— Поздно — это тоже что-то, — сказал он. — Лучше, чем никогда. Но ты не вернёшь её. И не надо. Она уже не твоя. Ты сам отпустил, когда променял её на красивую картинку.
Он не добавил «иди и верни её». Не добавил, потому что знал: не надо. Милена сделала свой выбор, и выбор этот был правильный — так, как бывает правильной погода, которую не выбираешь, но под которую учишься одеваться. Он знал это ещё вчера, когда закрывал письмо, отправленное ей. Знал и сейчас, глядя на сына, который наконец перестал спорить, перестал врать себе, перестал искать виноватых на стороне.
Роман сидел неподвижно, сжимая чашку, и в голове у него крутилось одно и то же: «Я сам. Я сам. Я сам». Словно молоток, забивающий гвоздь в самое сердце.
Днём Роман вышел из дома за сигаретами.
Майское солнце било в глаза — яркое, только набирающее силы. Он жмурился, щурился, прятал руки в карманы джинсов. Джинсы были те же, что и в Вене, — свободные, с потёртостями на коленях. Он помнил, как покупал их со Светланой: она выбирала, крутила его перед зеркалом, говорила «тебе идёт», и он верил. Верил каждому слову, как последний дурак.
Теперь он шёл по улице, где прошло его детство, студенчество, первые годы брака, — и не узнавал её. Всё казалось чужим, выцветшим, как старая фотография.
А потом увидел их.
Кафе на углу — то самое, с зелёным тентом и круглыми столиками на улице. Милена стояла у входа, в лёгком платье, с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Она что-то рассказывала — лицо живое, подвижное, брови то взлетали, то сходились к переносице. Рядом стоял Максим. Слушал и смотрел на неё.
Роман остановился.