Страница 45 из 50
Глава 18
Дом Максима стоял на просторном участке — не загородная резиденция, а основательное кирпичное строение в современном стиле: плоская кровля, огромные окна, терраса под навесом из тёмного дерева, крыльцо с коваными перилами. Милена помнила, как впервые приехала сюда три месяца назад и подумала: «Красиво, но пусто». Участок тогда напоминал поле для гольфа — ровная, стриженая трава, две сосны у забора и гравийные дорожки, ведущие от ворот к дому и от дома к хозяйственной постройке. Ни куста, ни цветка.
Сегодня всё изменилось.
Евдокия хлопотала с самого утра. В цветастом платке, рабочих перчатках и старых джинсах — Милена не помнила, чтобы мать когда-нибудь носила джинсы, но вот, пожалуйста, — она стояла на коленях у крыльца и высаживала клубнику. Рядом уже темнела свежевскопанная клумба — бархатцы, петуньи и несколько кустиков лаванды, которую Евдокия привезла с собой в торфяных горшочках.
— Вот здесь, — приговаривала она себе под нос, — здесь укоренится. Солнца много, земля добрая. А ты, — она похлопала ладонью по рыхлой почве, — будешь сладкая, я тебе обещаю.
Милена вынимала из багажника новой машины Максима кусты смородины. Чёрная, красная, белая — он купил все три сорта, сам выбрал в питомнике. Ветки были тяжёлые, с комьями земли на корнях, пахли влагой и чем-то терпким, лесным. За кустами последовали саженцы яблонь — две штуки, невысокие, но уже с набухшими почками.
— Куда ставить? — спросила она, входя через калитку.
Евдокия оторвалась от клубники, прищурилась на солнце и махнула рукой в сторону южного забора:
— Вдоль дорожки, через каждые три метра. Чтобы тени дом не давал, а глазу — радость была.
Максим был занят парником. Он разложил на траве алюминиевые дуги, рулон армированной плёнки, колышки и моток верёвки. Инструкцию он не читал — собирал на глаз, сверяясь только со своей строительной логикой. Каркас уже поднимался над травой: четыре дуги, стянутые поперечными рейками. Плёнка лежала рядом, готовая к натяжке.
— Максим, ты с креплениями не напутал? — крикнула Евдокия, не оборачиваясь.
— Обижаете, Евдокия Петровна. Я дом построил. Парник — это так, разминка.
— То-то же. Потому что сегодня два надо. Один под помидоры, другой под огурцы. Чтобы росли раздельно — помидорам сухость нужна, огурцам влажность. Не перепутай!
— Два, — повторил Максим и разогнулся, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Понял. Будет два.
Милена несла лопату к дальней стороне участка. Земля была мягкая, податливая — майские дожди пропитали почву на полметра вглубь. Она выкопала первую яму, опустила в неё куст чёрной смородины, присыпала корни, примяла землю ладонями. Подошла ко второй, к третьей. Работа шла размеренно: копнуть, опустить, присыпать, полить из лейки. Солнце грело плечи, ветер тянул от сосен смолистым теплом, где-то над головой пел жаворонок.
Она высадила последнюю яблоню, отряхнула колени и обернулась.
Участок больше не был пустым. Смородина уже зеленела вдоль забора — пока скромно, но подавая надежду. Клубничная грядка у крыльца блестела мокрой землёй. Евдокия перешла к цветам, раскладывая их по цвету — жёлтое к жёлтому, фиолетовое к фиолетовому, — и что-то тихо напевала. Максим закончил первый парник, перешёл ко второму, и теперь дуги поднимались над травой ровным строем, как рёбра какого-то мирного, зелёного зверя.
И Милена вдруг поняла.
Поняла просто, без пафоса: вот оно.
Не грандиозный финал, не фанфары, не титры под музыку. А майская земля под ногтями, мамино бормотание, запах лаванды, скрип алюминиевых дуг. Максим, который строит парник — второй за утро, — потому что её мама сказала: надо два. И он сделает два, и ещё десять сделает, если понадобится.
Ближе к обеду, когда солнце перевалило зенит, Максим нашёл её у хозяйственной постройки.
Она ополаскивала руки под уличным краном — вода была ледяная, пахла железом. Он подошёл сзади, обнял за талию и притянул к себе. Рубашка у него сразу промокла от брызг, от него пахло землёй и разогретой на солнце плёнкой.
— Твоя мама — волшебница, — сказал он ей в макушку.
— Знаю.
— Нет, правда. Участок ожил. Я здесь четыре года живу и всё собирался что-то посадить. А вы приехали — и за один день всё зазеленело. — Он помолчал и добавил тише, без шутки: — Ты тоже волшебница. Ты тоже всё оживляешь. Всё, к чему прикасаешься.
Она повернулась в его руках. Лицо у него было уставшее, но довольное — тот самый вид, какой бывает у людей, которые с утра сделали что-то руками и теперь могут стоять на солнце и ни о чём не думать.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю, — он поцеловал её в лоб. Потом в губы. Усмехнулся: — Я парники поставил. Две штуки. Твоя мама сказала — я сделал. Как думаешь, это подвиг?
— Безусловно.
— Тогда можно ещё поцелуй в качестве вознаграждения?
Она засмеялась, и он поцеловал её снова — в щёку, в висок, в кончик носа, и она смеялась всё громче и уворачивалась, а он ловил её за плечи и не отпускал.
— Молодёжь! — донёсся от дома голос Евдокии. — Щавелевый суп стынет! И Максим, я там хлеб нарезала, а масло забыла. Захвати из холодильника.
— Идём! — крикнул он в ответ и протянул Милене руку. — Пойдём. Суп стынет.
Она взяла его руку — горячую, в мелких царапинах от алюминиевых дуг, — и они пошли к дому. Трава приминалась под ногами, из открытой двери кухни тянуло щавелевой кислинкой и свежей зеленью. Евдокия уже расставляла тарелки.
За столом было тесно от кастрюль, пучков петрушки и глиняной миски со сметаной. Максим резал хлеб крупными ломтями, Евдокия разливала суп — густой, зелёный, с половинками варёного яйца. Милена сидела, положив ногу на ногу, и смотрела на них.
Она думала о Романе — не со злостью, просто как о факте, который больше не болит. Он никогда не общался с её мамой. Отнекивался: «Давай в другой раз», «У меня проект горит», «Ты сама съезди». Евдокия перестала спрашивать о зяте года два назад и больше не ждала его на пороге с горячими пирожками. А теперь за столом сидел Максим, который нарезал хлеб и спорил с её мамой о том, сколько укропа нужно класть в суп — щепотку или пучок.
Счастье оказалось простым. Не таким, как она представляла его раньше, — не идеальная семья, не всё по полочкам, не картинка из каталога. А живое, тёплое, слегка растрёпанное. С грязными коленями. С мозолью на ладони от лопаты. Со щавелевым супом в тарелке с синей каймой.
— Милен, ты чего? — Максим протянул ей ложку.
— Ничего, — она взяла ложку, улыбнулась. — Всё хорошо. Просто очень хорошо.