Страница 71 из 83
Я выпила. Горько, но терпимо. Мальк стоял у двери, не зная, уйти или остаться. Он вырос за эти дни, но все еще не понимал, когда можно сесть без приглашения.
— Садись, — сказала я. — Мне нужна твоя память.
Он сел на край табуретки. Я подвинула к нему книгу дома, открыла на странице за десятое число.
— Расскажи мне еще раз про печать. Ты видел, как ее ставили?
— Нет, госпожа. Я видел только оттиск. Сухой, белый, с трещиной на левом завитке.
— Трещина всегда на одном месте?
— Да. Гильдейский белый меловой сургуч трескается одинаково, если мастер не меняет состав. Бранн говорит, что у того же мастера на Кожевенной закупала Совница Рейна. Медовые чернила и белый сургуч — одна мастерская.
— Значит, корона знает, чьими руками это сделано.
— Или делала сама.
Мы посмотрели друг на друга. Мальк не побледнел, не отвел глаз. Хороший мальчик. Плохой мир.
— Иди спать, — сказала я. — Завтра совет, ты мне нужен со свежей головой.
— А вы?
— Я допишу письмо. И лягу.
Он ушел, а я достала из ящика стола чистый лист. Третье письмо за эту ночь. Первое — Рейне. Второе — стряпчему гильдии переписчиков с просьбой подтвердить покупку воска десятого числа. Третье — Королю Тарвену.
Короткое. Сухое.
«Ваше Величество. В книге дома Нор обнаружена запись о покупке воска для печатей на восемь гронов у гильдии переписчиков, скрепленная печатью вашей канцелярии. Подпись под печатью поддельная. Печать — настоящая. Прошу разъяснений. Ливея Арден, переводчица двора дома Нор.»
Я положила перо. Пальцы дрожали — не от страха, от усталости. Три ночи без сна, три письма, которые изменят расстановку сил в этом доме и за его стенами.
За окном светало. Мокрый снег висел в воздухе, как старая марля. Я запечатала письма сургучом, оттиснула своим перстнем, который носила на цепочке. Положила в саквояж переводчицы, который не распаковывала третью неделю.
Потом легла, не раздеваясь. Завтра совет. Завтра Вельт попросит, а не прикажет. Завтра я узнаю, чего стоит его слово.
Руна на моем запястье была теплой и ровной, без ожога.
Сон не шел. Я лежала, глядя в потолок, на котором от свечи прыгали тени. Руна на левом запястье была теплой, почти горячей. Это значило одно: Вельт не спал.
Я поднялась, накинула на плечи вязаный платок, сунула ноги в мягкие туфли. Саквояж переводчицы, с которым я не расставалась третью неделю, стоял у двери. Я повесила его на локоть и вышла, не зажигая свечи.
Коридор был пуст. Фонарь у лестницы едва теплился, бронзовая масленка пахла прогорклым маслом. Я спустилась, миновала арку с грифонами, свернула к кабинету. Из-под двери падала полоска света.
Я постучала. Костяшкой, как Мальк.
— Войди.
Голос ровный, без хрипоты. Значит, пил что-то горячее.
Я вошла, прикрыв дверь спиной. Кабинет пах бумагой, сургучом и давно не проветриваемым камином. На столе — три листа, исписанных мелким почерком. Еще один, смятый, лежал у камина. На нем — мой адрес. Ливея Арден.
Вельт стоял у окна, не у стола. Без камзола, в темной рубашке с закатанными рукавами. На правом запястье, там, где должна была быть родовая печать, кожа была красной, воспаленной. Цена за каждое непроизнесенное приказание.
— Ты сжигаешь письма, — сказала я.
— Пробую. Выходит плохо. Я не привык просить.
— А что привык?
Он посмотрел на меня, потом на смятый лист. Я подошла к столу, взяла чистый, обмакнула перо.
— Садись. Пиши под мою диктовку.
Он не двинулся.
— Ливея. Я не знаю, как это пишется, когда просишь.
— Сядь.
Он сел. Я обошла стол, встала за его плечом. От него пахло холодной водой, чернилами и чем-то железистым — кровь, своя, подсохшая.
— «Совету дома Нор. Я, Вельт Нор, прошу переводчицу двора Ливею Арден принять участие в завтрашнем заседании с правом голоса. Я обещаю не отдавать приказов, ограничивающих ее свободу. Я обещаю не использовать клятву крови для давления. В случае нарушения клятва списывает с меня руну до кости».
Я замолчала. Ждала.
Он писал медленно, не поднимая пера. Я видела, как напряглись сухожилия на его запястье. На коже проступила тонкая красная линия, пошла от печати к локтю. Он замер.
— Можешь остановиться, — сказала я тихо. — Я не приказываю. Я прошу.
Он дописал. Поставил подпись. Отложил перо. Линия на запястье замерла, перестала расти, но не пропала.
— Теперь ты, — сказал он.
Я взяла перо, написала на том же листе, ниже: «Принято. Ливея Арден, переводчица двора. Прошу совет принять мою опись документов дома и книги хозяйственных записей как доказательство по делу о поддельной подписи от десятого числа. Прошу вызвать свидетелей: Каэлу, экономку дома, Малька, ученика при библиотеке, Бранна, замкового лекаря».
Я положила перо. Свеча на столе оплыла, воск стек на медный подсвечник. Вельт смотрел на лист, на наши подписи рядом.
— Завтра совет, — сказала я. — Я приду. Но ночью я буду в своей комнате, а ты — в своей. Это не обсуждается.
Он кивнул. Медленно, один раз.
— Я провожу тебя до двери, — сказал он. — Не потому что не доверяю. Потому что хочу.
Я не ответила. Встала, взяла саквояж, пошла к двери. Он шел за мной, на полшага позади. Его тень падала на мою, длиннее и темнее. У двери в мою комнату он остановился.
— Ливея.
— Что?
Он не сказал ничего. Просто поднял руку, коснулся кончиками пальцев моего локтя, там, где рукав рубашки спустился. Прикосновение было сухим и теплым. Он убрал руку, отступил на шаг.
Я вошла, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Слышала, как он стоит по ту сторону, дышит. Потом шаги, тихие, удаляющиеся.
Я сползла по двери на пол. Руна на запястье горела, но не больно. Ровно. Как печка в доме, где ждут.
Я проснулась от того, что руна на запястье стала холодной. Не теплом, не ожогом — холодом, будто кто-то подул на мокрое железо. Это значило, что он либо уснул, либо решился на что-то, что сняло его власть. Я села на кровати, прижала ладонь к груди. Саквояж переводчицы стоял у двери там, где я его оставила. На столе лежало нераспечатанное письмо, которое принес рассыльный с зарей. Сургуч чужой, незнакомый, без герба. Я взяла нож для бумаг, вскрыла. Тонкий лист, мелкий убористый почерк, мужской, без подписи.
«Переводчица двора. Корона требует вашего присутствия на дознании в столице через десять дней. Время пошло. Право отзыва невесты действительно тридцать дней с момента первой ночи. Вы не вышли из дома с тех пор. Это заметили.»