Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 7 из 57

В три часа ночи, когда тишина стала совсем невыносимой, а стены, казалось, начали давить со всех сторон, я не выдержала. Накинула халат и снова вышла в коридор, ступая босиком по холодному паркету, который приятно холодил разгоряченные ступни.

Ноги сами понесли меня мимо гостиной с ее огромными кожаными диванами и камином, в котором никогда не горел огонь, мимо кухни, где Мария днем колдовала над кастрюлями, мимо столовой с длинным столом, за которым я ела в полном одиночестве, словно принцесса в заколдованном замке. Я вышла в холл с огромным окном, выходящим в сад, и остановилась, завороженная открывшимся видом.

Я уже знала это место — днем я иногда приходила сюда, забиралась с ногами на низкий широкий подоконник, обхватывала колени руками и смотрела на деревья, на фонтан, на идеально подстриженные газоны, пытаясь представить, что я не в клетке, а просто в гостях у дальних родственников, что это все ненадолго, что скоро я вернусь в свою обычную жизнь. Но ночью здесь было особенно красиво — той призрачной, неземной красотой, от которой захватывало дух и хотелось плакать без всякой причины.

Луна висела низко над садом, огромная, почти круглая, похожая на спелый апельсин, разрезанный пополам. Она заливала все вокруг серебристым светом, в котором тонули краски, оставались только тени и блики. Дорожки из белого гравия светились в темноте, как молочные реки, уходящие в никуда. Фонтан замер — его отключали на ночь, экономя электричество или просто соблюдая какой-то свой распорядок, и античная богиня стояла в центре пустой чаши, подставив свое каменное лицо холодному лунному свету, и казалось, что она сейчас вздохнет и заговорит.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза и попыталась представить, что я где-то далеко отсюда. Что я в своей постели, в своей маленькой квартирке, и за окном шумит Москва, а не эта мертвая тишина. Что завтра мне на работу, что я буду улыбаться покупателям, раскладывать вещи, пить кофе с коллегами. Что моя жизнь — моя, и только моя, и никто не имеет права распоряжаться ею, кроме меня самой.

— Не спится? — раздалось из темноты.

Я вздрогнула так сильно, что едва не упала с подоконника, и сердце на мгновение остановилось, а потом забилось с такой силой, что, казалось, его стук эхом разнесется по всему холлу.

Он стоял в тени у лестницы, почти сливаясь с темнотой, и я не слышала, как он подошел — видимо, шел босиком, ступая совершенно бесшумно, как хищник, выслеживающий добычу. На нем были темные спортивные штаны и белая майка, обтягивающая широкие плечи и грудь с проступающими контурами мышц. Волосы были взлохмачены, словно он только что встал с постели, а лицо осунувшееся, с темными кругами под глазами, которые даже в этом призрачном свете были отчетливо видны.

Он выглядел уставшим — той глубокой, застарелой усталостью, которая не проходит после сна, которая въедается в кости и остается с человеком навсегда. И от этого усталого вида он казался еще более опасным, потому что уставший зверь — самый непредсказуемый, готовый сорваться в любую секунду.

— Вы следите за мной? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— Нет, — ответил он коротко, покачав головой, и сделал шаг вперед, выходя из тени на лунный свет. — Я тоже не могу уснуть. Услышал шаги.

— У вас отличный слух, — заметила я, не двигаясь с места, потому что ноги вдруг стали ватными и отказывались слушаться.

— У меня дом нашпигован датчиками движения, — усмехнулся он одними уголками губ, и в этой усмешке не было веселья — только привычная усталость и, может быть, легкая ирония над собственной паранойей. — Когда кто-то ходит ночью, мне приходит уведомление на телефон. Решил проверить, не задумала ли ты сбежать через окно.

— Окна не открываются, — напомнила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость — на него, на себя, на эту ситуацию, в которой он контролирует каждый мой шаг. — Я проверяла. Все до единого.

— Знаю, — спокойно ответил он, подходя к окну и вставая рядом, на расстоянии вытянутой руки, но не ближе. — Потому и не волновался особо. Хотя ты могла бы попытаться разбить стекло — оно, конечно, бронированное, но если очень постараться и найти тяжелый предмет...

— Вы проверяли? — спросила я, не удержавшись от колкости. — На себе?

— Нет, — он усмехнулся уже шире, и в этой усмешке мелькнуло что-то почти человеческое. — Просто знаю, на что способны отчаявшиеся люди. Сам был таким когда-то.

Я хотела спросить, что это значит — «был таким когда-то», но вовремя прикусила язык. Не мое дело. Он мне никто, чужой человек, тюремщик, враг. Какое мне дело до того, каким он был раньше?

Мы молчали долго, очень долго. Минуту, две, пять, может быть, целую вечность — я потеряла счет времени. Он стоял, засунув руки в карманы штанов, и смотрел в сад, на залитую лунным светом богиню, на черные силуэты деревьев, на белые дорожки. Я смотрела на него краем глаза, боясь повернуть голову, боясь выдать свой интерес.

Вблизи, при луне, его лицо казалось вырезанным из камня — жесткие скулы, прямой нос, тяжелый подбородок с легкой щетиной, губы, сжатые в тонкую линию.

— Почему вы не спите? — спросила я наконец, чтобы нарушить тишину, которая становилась невыносимой, давящей на уши.

— Привык, — пожал плечами он, не поворачивая головы. — Работаю допоздна, потом долго не могу отключиться. Такой режим уже много лет.

— А что вы делаете, когда не можете отключиться?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела его остановить, и я прикусила губу, понимая, что это уже слишком личное, что такие вопросы не задают врагам, что это граница, за которую мне лучше не заходить.

Но он ответил. Не сразу, после долгой паузы, но ответил.

— Стою у окна, — сказал он, все так же глядя в сад. — Смотрю на сад. Думаю.

— О чем? — спросила я шепотом, не в силах остановиться.

Он повернул голову и посмотрел на меня в упор. Вблизи, при луне, его глаза казались не черными, а темно-синими, почти фиолетовыми, как ночное небо перед рассветом. Бездонными. Пустыми. В них не было ничего — ни боли, ни злости, ни интереса. Только отстраненность человека, который смотрит на мир сквозь толстое стекло, отделяющее его от всего живого.