Страница 57 из 57
Эпилог
— Мама! Ну смотри, какая она стала красивая!
Я не знала, то ли мне смеяться, то ли сразу начинать плакать от смеха. Это чудо где-то раздобыла краски и перекрасила богиню в ярко-розовый.
Ту самую. Мраморную античную богиню в центре фонтана.
Когда я вышла в сад, сначала мне показалось, что солнце как-то странно падает на мрамор, будто отсвечивает алым. Потом я подошла ближе и поняла: никакое это не солнце.
Краска была ярко-розовая, с золотыми блёстками, которые поблёскивали в вечернем свете. Она лежала на мраморе неровными полосами, где-то гуще, где-то тоньше, и кое-где сквозь неё ещё проглядывал благородный серый камень. Лицо богини, всегда такое строгое и отстранённое, теперь сияло румянцем. Плечи, руки, складки туники — всё было щедро залито розовым, а по подолу тянулась особенно густая полоса с блёстками, будто праздничная гирлянда. Она больше не походила на скорбящую деву из древнего мифа. Скорее на участницу карнавала в Рио, которая случайно заскочила в наш сад и застыла в фонтане, не успев добежать до вечеринки.
Перепачканная краской Соня стояла рядом. В одной руке она сжимала баллончик, второй терла щёку — и только размазывала розовое пятно дальше к уху. Ещё один баллончик валялся рядом. Вид у неё был одновременно гордый и настороженный. Она явно ждала моей реакции.
— Сонечка, — протянула я медленно, всё ещё разглядывая статую. — Где ты взяла краски?
Она насупилась, сжала губы. В свои шесть она уже умела молчать так, что из неё клещами не вытянешь лишнего. Но ответ мне, в общем-то, и не был нужен. Я и так знала, кто мог снабдить ребёнка баллончиками с краской.
— Ладно, — вздохнула я. — Посмотрим, что скажет папа.
Соня переступила с ноги на ногу, но глаз не отвела. Характер у неё был — держитесь все. Отцовский.
Марию я нашла на кухне. Она возилась у стола и делала вид, что страшно занята. Слишком занята, чтобы заметить меня. Я прислонилась плечом к дверному косяку и улыбнулась.
— Тёть Маш, — сказала я. — Ваших рук дело?
Развернулась, прижала руки к груди, в глазах мелькнуло что-то среднее между раскаянием и озорством. Она вообще в последние годы стала гораздо больше улыбаться.
— Алисонька, — сказала она с чувством, — Вы же знаете, я не могу Сонечке ни в чём отказать! Но я понятия не имела, что она сделает такое!
Я рассмеялась. Представила, как Мария тайком передаёт Соне баллончики, как они шушукаются, и дочь шепчет: «Тётя Маша, только папе не говори!»
— Посмотрим, как Дамир отреагирует, — сказала я, отсмеявшись.
Мария махнула рукой:
— Ну, тут и гадать не надо. Если уж Ваш муж маникюр от Сони вытерпел, то тут выдохнет от облегчения, что не ему в этот раз досталось.
И мы обе захохотали. Два года назад Соня, вооружившись моими лаками для ногтей, пришла к нему в кабинет с определенным намерением. На его мучительный стон: «Соня, накрась маме», топнула ногой и возмутилась: «У мамы уже есть!». Так что пришлось Дамиру терпеть, закрыв глаза.
Увидела в окно, как в ворота въехал внедорожник. Мы с Марией переглянулись и, не сговариваясь, вышли на крыльцо — посмотреть, что будет.
Дамир уже стоял перед фонтаном. Замер столбом, сунув руки в карманы пальто. Он смотрел на розовую богиню, и на его лице медленно проступало непонятное выражение. Не шок. Злости тоже не было. Скорее, философское принятие неизбежного. Так, наверное, смотрели римские императоры, когда их дочери перекрашивали мраморные колонны дворца в любимый цвет.
Соня стояла рядом, потупившись, и ковыряла носком ботинка гравий. Ждала. Я видела, как она исподлобья поглядывает на отца — проверяет, сердится или нет.
Дамир молчал долго. Потом присел на корточки перед ней — так, что их лица оказались на одном уровне.
— Это что? — спросил он. Голос был серьёзным, но без злости.
— Это фея, — тихо ответила Соня. — Она была серая. Я подумала, что из-за этого она такая грустная.
Дамир перевёл взгляд на статую. Я представила, о чём он думает. Эта статуя стояла здесь ещё до меня, была из его прошлой жизни. Серая, холодная, безупречная. И вот теперь его дочь — наша дочь — взяла и сделала её розовой. С блёстками.
— Знаешь, — сказал он наконец, — мне кажется, ей так гораздо лучше.
Соня подняла голову. В её глазах вспыхнула надежда.
— Правда?
— Правда. Но в следующий раз, когда захочешь сделать мир ярче, предупреди, ладно? А то я чуть не поседел. Опять.
Соня засмеялась, кинулась ему на шею. Он обнял её, подхватил на руки, и я увидела его улыбку, которую так сильно люблю.
Он поймал мой взгляд поверх Сониной макушки и чуть качнул головой: мол, вот что мне с ней прикажешь делать? Я пожала плечами: сам воспитал, сам и разбирайся.
---
Вечером, когда Соня уже спала, я вышла на террасу. Дамир стоял, опершись на перила, и смотрел в сад. Фонтан подсвечивался снизу, и розовая богиня выглядела почти волшебно.
Я подошла сзади, обняла его, прижалась щекой к спине. Он накрыл мои ладони своими, большими и надежными.
— Что ты ей сказал? — спросила я. — Соне. Я видела, вы потом о чём-то говорили.
Он помолчал. Потом развернулся ко мне, обнял, притянул ближе.
— Сказал, что когда-то жил серой жизнью в сером доме с серой статуей в саду, и, хоть это и выглядит как начало страшилки, меня всё устраивало. Потом пришла одна бесстрашная принцесса, сказала, что я чудовище, и всё пошло кувырком. Теперь у меня любимая жена, любимая дочь, вооруженная баллончиком с розовой краской, и никакой надежды на покой. И это лучшее, что со мной случилось.
Я прыснула.
— Ты не мог ей такого сказать.
— Так и сказал. Я был честен.
Обняла своего мужа за шею и поцеловала медленно, не торопясь. Он перехватил поцелуй с такой готовностью, от которой у меня до сих пор перехватывало дыхание.
Отстранившись, я прошептала с улыбкой, глядя в его родные глаза:
— Чудовище ты моё.
Он усмехнулся.
— Только твоё. У каждой красавицы обязательно должно быть своё чудовище.