Страница 56 из 57
Я пришла в себя, развернулась и ушла. Быстро, почти бегом, насколько могла. Он не пошёл за мной. Не окликнул.
В палате я села на кровать и долго смотрела в стену. Сердце колотилось где-то в горле, сжималось и болело, и я не понимала, что чувствую. Не могла дать этому определения.
На следующий день он снова сидел на той же скамейке. Я заметила его издалека, остановилась. Он не двигался, просто сидел и смотрел на меня. Я развернулась и ушла.
Так продолжалось неделю. Я подходила, он там был. Уходила. И я сменила маршрут, стала гулять по другим аллеям.
В один из таких дней, когда я вернулась с прогулки, на кровати лежал свёрток в плотной коричневой бумаге. Я развернула его и обмерла.
Большая фотография в простой деревянной рамке.
На ней была я.
Солнечный свет запутался в волосах, играя в них золотыми искрами. Я сижу на скамейке, слегка подавшись вперёд, смотрю чуть в сторону. И улыбаюсь.
Я не помнила у себя такой улыбки. В ней не было настороженности, не было привычной попытки стать незаметной. На фотографии я была счастливой, и такой я сама себя никогда не видела.
Легкий поворот головы, пальцы расслабленно лежат на коленях, и кажется, что ещё секунда — и я рассмеюсь, подниму руку, поправлю волосы. Я была красивой на этой фотографии.
Смотрела на себя и не узнавала. Это была я — но я, которую я никогда не знала.
Внизу витиеватым почерком было написано: «Ты прекрасна, как сама жизнь.» И ниже: «Моей подруге Алисе в благодарность за один день в Милане. Энрико Феррари».
Я держала фотографию в руках и чувствовала, как меня накрывает осознание, что это — я. Что я могу быть такой. Что я уже была такой, когда на несколько часов забыла обо всём и просто жила.
Я рыдала взахлёб, как не рыдала никогда в жизни. От того, что кто-то увидел меня такой. От того, что я сама, наконец, себя увидела. От того, что всё это было по-настоящему. И от многого, многого другого.
Не знаю, сколько просидела так. За окном уже начало темнеть, когда я встала, умылась, накинула куртку и вышла.
По аллее шла быстро, почти бежала, и боялась только одного — что его там нет.
Впереди шла девочка лет десяти. Я догнала её.
— Слушай, — сказала я дрожащим голосом. — Там, на скамейке, обычно сидит мужчина. Ты можешь посмотреть — он сейчас там?
Девочка кивнула и убежала. Я стояла и ждала, замерев, считая секунды. Она вернулась быстро.
— Сидит, — кивнула она. — Сгорбился так, смотрит в землю. Грустный.
Я выдохнула. Поблагодарила и пошла.
Он сидел на скамейке, ссутулив плечи, опустив голову. Руки на коленях сцеплены в замок. Услышал шаги, выпрямился. Увидел меня.
Я села на скамейку на расстоянии вытянутой руки. Мы молчали. Только ветер шелестел да где-то вдалеке крикнула птица.
Он расцепил руки и медленно, будто боясь спугнуть, положил руку на скамейку, между нами, ладонью вверх.
Я замерла. А потом осторожно вложила свою ладонь в его.
Его пальцы крепко сжались.