Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 55 из 57

Глава 28

Виктория приходила ещё два дня. В основном сидела молча, но немного мы с ней всё же поговорили. На нейтральные темы; о том, что любили, когда были детьми. И один раз пили вместе чай.

Потом она попрощалась, они с мужем возвращались домой. Сказала, что будет ждать меня в Милане, на что я покивала. Что ещё мне оставалось делать.

Психолог пришёл на следующий день. Мужчина лет сорока, его голос был тихим и вкрадчивым, а движения плавными. Представился Алексеем Викторовичем. Сел на стул, положил ногу на ногу и спросил, как я себя чувствую.

— Нормально, — ответила я.

Он спросил, что я ем. Я сказала — что есть. Спросил, сплю ли. Я сказала — сплю. Спросил, думаю ли о будущем. Я ответила, что нет.

Он задавал очень аккуратные, такие все правильные вопросы. Я отвечала односложно или просто молчала. Просто не видела смысла в этих разговорах. Слова ничего не меняли. Можно было говорить часами, но больничные стены остались бы больничными стенами, а пустота внутри — пустотой.

Он ушёл через сорок минут, сказал, что зайдёт через пару дней. Я не ответила. Пусть приходит и сидит, мне не жалко.

Следующим утром я обнаружила на тумбочке альбом с карандашами. Толстый альбом в твёрдой темно-синей обложке с золотым тиснением по краю и набор цветных карандашей с точилкой.

Я понимала, что это от Дамира, как и цветы каждые три дня, и домашняя еда каждый день. Я сама рассказала Виктории, что любила в детстве рисовать. И она, конечно, передала ему.

Я сидела и не понимала: зачем он это делает, если я сказала «нет»? Зачем ему возиться со мной, тратить своё бесценное время? Что это, жалость? Чувство вины? Да вроде не за что, он ни в чем не виноват передо мной.

Альбом пролежал на тумбочке до вечера. Я не прикасалась к нему, просто посматривала иногда в его сторону, и внутри что-то слабо отдавалось — не желание сесть и рисовать, скорее, воспоминание о желании. О детстве, когда мама выдавала мне большие листы бумаги и карандаши, и мир вокруг исчезал. Начиналась история, ложившаяся на белую поверхность, и это было единственное, что имело значение.

На следующее утро я встала, держась за спинку кровати, взяла альбом и дошла до стола у окна. Села на стул, открыла альбом. Я пока не знала, что буду рисовать. Просто провела первую робкую линию, потом ещё. Получалось дерево.

На следующий день я рисовала снова. Вид из окна — кусок больничного двора, скамейку, урну, чьи-то следы на снегу. И пока рисовала, не думала ни о чём другом. Только о том, как передать свет, падающий на снег, как сделать так, чтобы ветка выглядела не палкой, а почти живой.

Врач зашёл днем, когда я сидела за столом. Он посмотрел на раскрытый альбом, но ничего не сказал. Только сообщил, что меня переводят в реабилитационный центр за городом.

— Там хорошие условия, свежий воздух, специалисты по восстановлению после травм, — говорил он. — Вам подберут индивидуальную программу, пора возвращаться к нормальной жизни. В больнице мы уже сделали всё, что могли.

Я кивнула. Не спросила, за чей счет банкет. И так знала.

---

В конце февраля меня перевели в реабилитационный центр. Он оказался не похож на больницу, скорее на пансионат, затерянный среди сосен. Двухэтажный корпус с большими окнами, длинные аллеи, расчищенные от снега, тишина, которую нарушал только ветер.

Палата была одноместной, светлой, с видом на лес. Медсестра, немолодая женщина с усталыми глазами и мягкими руками, показала мне, где что лежит, и оставила одну. Я сидела на кровати, смотрела в окно и думала: значит, Дамир. Снова.

Он должен был уйти, вычеркнуть меня из своей жизни. Но вместо этого он оплачивает моё лечение, реабилитацию, возится со мной, как с капризным ребёнком, которому нужно время, чтобы прийти в себя.

Для чего ему это?

Я не находила ответа. И от этого было тревожно.

Психолог здесь была женщина в возрасте, с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Она приходила раз в два дня, садилась в кресло у окна и мягко, ненавязчиво задавала вопросы. О детстве, о маме, о том, что я чувствую, когда рисую. Я отвечала редко и коротко. Она не настаивала. Просто сидела рядом, и постепенно её присутствие перестало раздражать.

Через неделю после моего перевода приехал отец. Я сидела за столом, рисовала сосну за окном, когда дверь открылась и он вошёл. Остановился у порога, будто боялся подойти ближе.

— Лисонька…

Я обернулась. Он выглядел ещё хуже, чем в больнице. Осунувшийся, весь какой-то неловкий. Смотрел на меня и не знал, куда себя деть.

Я вдруг поняла: он боится, что я не прощу. Что я никогда не заговорю с ним нормально. И мне совсем не хотелось его мучений. Поэтому я сказала, чтоб его успокоить:

— Не волнуйся, папа.

Он замер. Потом шагнул ко мне, неловко обнял, прижал к себе и заплакал. А я стояла, уткнувшись лицом в его плечо.

---

В марте в моей палате появился мольберт. Настоящий, деревянный, с набором акварельных красок и кистей. Просто в один из дней я обнаружила его у окна, он стоял там, будто всегда был.

Первый рисунок получился ужасным. Краски смешивались в грязь, кисть не слушалась, и я чуть не запустила ею в стену. Но на следующий день села снова. И постепенно из хаоса мазков начало проступать что-то осмысленное — сосновые ветки, небо, которое наконец-то стало не серым, а бледно-голубым.

В апреле я начала выходить гулять каждый день. Аллеи центра были длинными, посыпанными гравием, вдоль них росли старые липы и клёны, на которых уже набухали почки. В воздухе разливалась весна.

Я гуляла одна. Иногда садилась на скамейку, смотрела, как ветер качает ветки, и ни о чём не думала. Просто наслаждалась спокойствием и тишиной.

В один из таких дней я шла по аллее не торопясь, разглядывая почки на ветках. Кое-где они уже лопнули, выпустив клейкие листочки. Мысли текли вяло, ни на чем не задерживаясь. Повернула голову, чтобы посмотреть, далеко ли ещё до моей скамейки, и остановилась.

На моей любимой скамейке сидел Дамир.

Я стояла и не могла пошевелиться. Он тоже замер. Его глаза жадно впились в моё лицо, будто он пытался разглядеть всё сразу — как я выгляжу, похудела ли, есть ли ещё синяки под глазами, изменилось ли что-то. Он смотрел на меня как на человека, которого давно не видел и очень по нему скучал.