Страница 6 из 57
Глава 3
Сад оказался огромным.
Я бродила по дорожкам, посыпанным мелким гравием, и пыталась успокоиться. Воздух здесь пах иначе, чем в Москве — травой, цветами, рекой, которую я где-то чувствовала, но не видела. Вокруг росли разномастные деревья, аккуратно подстриженные кусты, какие-то редкие растения, названий которых я не знала.
В центре сада журчал фонтан — мраморный, с фигурой античной богини. Вокруг него стояли скамейки. Я села на одну, подставила лицо солнцу и закрыла глаза.
Что я здесь делаю?
Ответа не было.
Я думала об отце. О том, как он дошел до жизни такой. Он всегда играл, сколько я себя помню. Сначала мелко, с друзьями в покер. Потом крупнее. После маминой смерти сорвался окончательно. Долги, кредиты, займы у сомнительных людей. Я устала вытаскивать его. Устала верить его обещаниям, что это в последний раз.
А теперь он продал меня.
Нет, не продал. Проиграл.
Будто я была вещью. Сумкой. Часами.
Глаза защипало, но я не позволила слезам пролиться.
— Алиса?
Я вздрогнула и открыла глаза.
Передо мной стояла женщина лет пятидесяти, в строгом темном платье и с аккуратной седой стрижкой. Лицо доброе, с морщинками у глаз.
— Здравствуйте, — сказала она с легким акцентом, кажется, прибалтийским. — Я Мария, домоправительница. Дамир Андреевич сказал, что Вам может что-то понадобиться.
— Дамир Андреевич, — повторила я. — А по отчеству он, значит, Андреевич.
— Да, — Мария улыбнулась. — Вы голодны? Может быть, хотите чай или кофе? Или, может быть, я покажу Вам дом?
Я посмотрела на нее. Она казалась нормальной. Не чопорной, не высокомерной. Просто женщиной, которая делает свою работу.
— Если что-то понадобится — зовите. Комната для прислуги на первом этаже, справа от кухни.
---
Вечером мне привезли одежду.
Целых два огромных пакета из дорогих бутиков — я узнала логотипы. Джинсы, блузки, платья, нижнее белье, пижамы, даже тапочки. Все моего размера. Все идеально подобранное, словно кто-то знал мои вкусы лучше меня самой.
Я перебрала вещи, разложила по полкам в огромной пустой гардеробной и вдруг почувствовала такую усталость, что ноги подкосились.
Легла на кровать и провалилась в сон без сновидений.
А проснулась как от толчка, в комнате было темно. Часы показывали два ночи.
Я села на кровати, прислушиваясь к тишине. Дом молчал. Только где-то далеко ухала сова.
Встала, накинула халат — новый, шелковый, нежно-розовый — и вышла в коридор.
Ночной дом оказался совершенно иным существом, нежели днем.
Днем здесь было светло, стерильно и холодно — идеальный музей, в котором я чувствовала себя экспонатом, выставленным напоказ в витрине из стекла и бетона. Но ночью, когда солнце уходило за горизонт и огромные панорамные окна превращались в черные зеркала, отражающие пустоту коридоров и лестничных пролетов, особняк словно оживал. Тени выползали из углов, крадучись перемещаясь по стенам, и тишина становилась такой густой и вязкой, что ее можно было резать ножом — она оседала на плечах тяжелым грузом, от которого невозможно было избавиться.
Я не спала третью ночь подряд.
Лежать в огромной кровати, глядя в белый потолок и слушая, как бьется собственное сердце, было совершенно невыносимо — каждый удар отдавался в висках глухой пульсирующей болью, напоминая о том, что организм требует отдыха, но мозг отказывался отключаться. Каждые полчаса я вставала, босиком подходила к окну, прижималась лбом к холодному стеклу и смотрела на залитый призрачным лунным светом сад, где деревья отбрасывали длинные пугающие тени. Потом я возвращалась обратно в кровать, ворочалась с боку на бок, сбивая дорогое шелковое белье, считала овец, потом трещины на потолке, которых там не было, потом удары пульса — ничего не помогало, сон не приходил, оставляя меня наедине с мыслями, которые роились в голове, как потревоженные пчелы.
Мысли были липкими, тяжелыми, они цеплялись одна за другую, выстраиваясь в бесконечные цепочки, от которых хотелось выть в голос. Я думала об отце — наверное, он тоже не спит сейчас, мечась по квартире и терзаясь запоздалым чувством вины, или, что более вероятно, спит спокойным сном человека, который привык решать свои проблемы чужими руками и чужими судьбами. О работе, которую я потеряла — о маленьком уютном бутике, где я проработала полгода, о коллегах, которые, наверное, уже гадают, куда я исчезла, о хозяйке, которая вряд ли станет меня искать, просто наймет другую продавщицу и забудет мое имя через неделю. О съемной квартире, где остались мои нехитрые пожитки — книги, которые я собирала годами, дешевая косметика на полочке в ванной, любимая кружка с отбитой ручкой, которую я все собиралась выбросить, но так и не выбросила. О будущем, которого у меня теперь не было — оно обрывалось резко, как обрыв кинопленки, оставляя после себя только белый шум и пустоту.
И о нем я думала. О Дамире Волкове.
Я ненавидела его — эту мысль я повторяла себе как мантру, как заклинание, как единственно верную истину, за которую можно было уцепиться в этом тонущем мире. Я ненавидела его каждой клеткой своего тела, каждым нервным окончанием, каждым ударом пульса, который, кажется, синхронизировался с его шагами, когда я слышала их в коридоре. За то, что он ворвался в мою жизнь, даже не постучавшись, и перевернул все вверх дном, разметав по углам то хрупкое равновесие, которое я с таким трудом выстраивала последние пять лет. За то, что он смотрел на меня оценивающе, холодно, отстраненно, будто я была не живым человеком с душой и сердцем, а дорогой безделушкой, которую можно поставить на полку и забыть о ее существовании. За то, что он спал сейчас, наверное, где-то на верхнем этаже, в своей спальне, и видел десятые сны, пока я тут мучилась бессонницей, пытаясь заглушить голос, который шептал мне что-то тревожное и непонятное.
И я злилась на себя за любые мысли о нём с такой силой, что иногда впивалась ногтями в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Я запрещала себе думать о нем — и снова думала, проваливаясь в эту липкую трясину, из которой не было выхода.