Страница 9 из 72
— Это плохая идея.
— Может быть.
— Не «может быть». Плохая.
— Ну ладно.
Она встаёт, надевает рюкзак, отряхивает джинсы. И у двери оборачивается:
— Минджун-а.
— Что?
— У тебя рука на ветру. Ты её держишь, а ей от этого хуже.
— С чего ты взяла?
— Видно.
Она уходит. Дверь скрипит и закрывается.
Я остаюсь. Вентиляция гудит ровно, голуби уже устроились на трубе, фонарь во дворе мигает — раз в пять секунд, как часы.
Я сижу и считаю: пять причин против. Все пять хорошие. Все пять настоящие.
Только одна мелочь не даёт покоя. Она сказала «у пары есть союзник», и я, вместо того чтобы подумать про школу, подумал, как это — иметь кого-то, кому можно позвонить в одиннадцать вечера не для того, чтобы попросить помочь.
Я не знаю. У меня такого не было.
Дома мать уже спит — на диване, в форме, с открытым телефоном на груди. Ханыль у себя, свет под дверью.
Я стучу.
— Чего?
— Ничего. Спи.
— Ты странный сегодня.
— Я каждый день странный.
Она открывает дверь на ширину лица. В комнате горит настольная лампа, на кровати — учебник и раскраска, на полу — тот самый носок, который утром был «не её».
— Это девочка с камерой? — спрашивает она.
— Какая девочка?
— Которая на фотографии. Мне Суджин-сонбэ написала.
— Зачем тебе пишет Суджин?
— Она мне пишет. — Ханыль пожимает плечами так, будто это нормально. — Она спросила, не скучно ли мне. Мне скучно.
Я молчу. Мне не нравится, что история добралась до одиннадцатилетнего человека через чужой телефон, но я не знаю, как это запретить.
— Она нормальная, — говорит Ханыль. — У неё камера старая. Такие сейчас не продают.
— Спи.
— Скажи маме, чтобы утром не кричала про суп.
— Скажу.
Она закрывает дверь. Я иду к себе.
Утром я прихожу в школу раньше всех и иду в столовую за водой. Там пусто, только тётя Пак вытирает столы.
— Рано ты, — говорит она.
— Ага.
— Кулер в углу.
Я наливаю, сажусь у окна и жду, пока начнётся день. Через двадцать минут в зал заходит Наён — она всегда идёт через столовую, чтобы сократить дорогу, — и я вижу её первым.
Она не видит меня. Достаёт из рюкзака свой контейнер и садится у другого окна.
Позже я вижу её в коридоре.
Она идёт с Суджин, что-то рассказывает и смеётся — я не знал, что она так умеет.
«Нет» уже сказано, и оно висит между нами, как закрытая дверь. Я прохожу мимо, она меня не замечает. Это, наверное, лучшее, что могло случиться.
Я не подхожу. Не потому, что не хочу, а потому, что не знаю, что сказать после того, как сказал «нет».
В комнате темно. Я не включаю свет — раздеваюсь в темноте, ложусь.
— Ты чего не спишь?
Мать стоит в дверях. Она не зажигает лампу — только силуэт от коридорного света.
— Думаю.
— О чём?
— Ни о чём.
Она подходит, кладёт руку мне на плечо — на то самое, больное, — и я не убираю. Она никогда не помнит, какое плечо.
— Ты мне скажешь, если что?
— Скажу.
Она уходит. Я вру.
Я разогреваю суп, ем стоя, потом иду в свою комнату и ложусь.
На спине больно ровно, как всегда. Я кладу руку на грудь и начинаю считать.
Одна. Две. Три.
Четыре. Пять.
Шесть.
На седьмой я говорю себе: «Я согласен».
Тихо, в потолок, чтобы никто не слышал. И, главное, не ей. Не сейчас — потому что если я скажу ей сейчас, это будет не решение, а слабость.
Восемь.
Восемь дорожек в нашем бассейне. Я всегда доходил до восьмой и останавливался, потому что там бортик.