Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 9 из 72

— Это плохая идея.

— Может быть.

— Не «может быть». Плохая.

— Ну ладно.

Она встаёт, надевает рюкзак, отряхивает джинсы. И у двери оборачивается:

— Минджун-а.

— Что?

— У тебя рука на ветру. Ты её держишь, а ей от этого хуже.

— С чего ты взяла?

— Видно.

Она уходит. Дверь скрипит и закрывается.

Я остаюсь. Вентиляция гудит ровно, голуби уже устроились на трубе, фонарь во дворе мигает — раз в пять секунд, как часы.

Я сижу и считаю: пять причин против. Все пять хорошие. Все пять настоящие.

Только одна мелочь не даёт покоя. Она сказала «у пары есть союзник», и я, вместо того чтобы подумать про школу, подумал, как это — иметь кого-то, кому можно позвонить в одиннадцать вечера не для того, чтобы попросить помочь.

Я не знаю. У меня такого не было.

Дома мать уже спит — на диване, в форме, с открытым телефоном на груди. Ханыль у себя, свет под дверью.

Я стучу.

— Чего?

— Ничего. Спи.

— Ты странный сегодня.

— Я каждый день странный.

Она открывает дверь на ширину лица. В комнате горит настольная лампа, на кровати — учебник и раскраска, на полу — тот самый носок, который утром был «не её».

— Это девочка с камерой? — спрашивает она.

— Какая девочка?

— Которая на фотографии. Мне Суджин-сонбэ написала.

— Зачем тебе пишет Суджин?

— Она мне пишет. — Ханыль пожимает плечами так, будто это нормально. — Она спросила, не скучно ли мне. Мне скучно.

Я молчу. Мне не нравится, что история добралась до одиннадцатилетнего человека через чужой телефон, но я не знаю, как это запретить.

— Она нормальная, — говорит Ханыль. — У неё камера старая. Такие сейчас не продают.

— Спи.

— Скажи маме, чтобы утром не кричала про суп.

— Скажу.

Она закрывает дверь. Я иду к себе.

Утром я прихожу в школу раньше всех и иду в столовую за водой. Там пусто, только тётя Пак вытирает столы.

— Рано ты, — говорит она.

— Ага.

— Кулер в углу.

Я наливаю, сажусь у окна и жду, пока начнётся день. Через двадцать минут в зал заходит Наён — она всегда идёт через столовую, чтобы сократить дорогу, — и я вижу её первым.

Она не видит меня. Достаёт из рюкзака свой контейнер и садится у другого окна.

Позже я вижу её в коридоре.

Она идёт с Суджин, что-то рассказывает и смеётся — я не знал, что она так умеет.

«Нет» уже сказано, и оно висит между нами, как закрытая дверь. Я прохожу мимо, она меня не замечает. Это, наверное, лучшее, что могло случиться.

Я не подхожу. Не потому, что не хочу, а потому, что не знаю, что сказать после того, как сказал «нет».

В комнате темно. Я не включаю свет — раздеваюсь в темноте, ложусь.

— Ты чего не спишь?

Мать стоит в дверях. Она не зажигает лампу — только силуэт от коридорного света.

— Думаю.

— О чём?

— Ни о чём.

Она подходит, кладёт руку мне на плечо — на то самое, больное, — и я не убираю. Она никогда не помнит, какое плечо.

— Ты мне скажешь, если что?

— Скажу.

Она уходит. Я вру.

Я разогреваю суп, ем стоя, потом иду в свою комнату и ложусь.

На спине больно ровно, как всегда. Я кладу руку на грудь и начинаю считать.

Одна. Две. Три.

Четыре. Пять.

Шесть.

На седьмой я говорю себе: «Я согласен».

Тихо, в потолок, чтобы никто не слышал. И, главное, не ей. Не сейчас — потому что если я скажу ей сейчас, это будет не решение, а слабость.

Восемь.

Восемь дорожек в нашем бассейне. Я всегда доходил до восьмой и останавливался, потому что там бортик.