Страница 8 из 72
Глава 4. Крыша
Глава 4. Крыша Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.
К четвёртому уроку я перестаю объяснять.
День идёт по расписанию. Литература: Со Сонджэ спрашивает меня про «маленького человека», я отвечаю «согласен», класс поворачивается. Математика: контрольная, у меня семь из десяти, у Тэхо четыре, и он этим доволен. Физкультура: я не бегу — сижу на скамейке с освобождением, которое мне продлили в прошлом году, и смотрю, как остальные делают четыре круга.
На каждой перемене кто-нибудь подходит и делает вид, что ему интересно.
— Минджун-а, а вы с ней правда?
— Нет.
— А фотография?
— Гирлянда.
— А.
Они уходят, приходят другие. К обеду я знаю про себя три новых факта: что я «сломанный», что я «взял девочку из пекарни» и что у меня, «наверное, деньги». Последнее нравится мне больше всего.
Раньше я бы сказал что-нибудь. В прошлом году я один раз сказал — и потом неделю слушал, как это пересказывают. Теперь я говорю «ага», и на «ага» разговор заканчивается быстрее.
После уроков я иду к бассейну.
Не внутрь — к стеклу. Внутри вторая смена, младшие, и тренер Хван ходит по бортику с секундомером на шее.
Он замечает меня через стекло и выходит — в тапках, с полотенцем на плече.
— Стоишь?
— Стою.
— Хочешь стоять — стой. Хочешь работать — приходи в четверг. Мне нужен человек на доски: у Маленького ноги не работают, а у меня две руки.
— Я не тренер.
— Я не спрашиваю, кто ты. Я спрашиваю: придёшь или нет.
Он смотрит мимо, и это лучшее, что случилось за день. Хван вообще не умеет разговаривать с людьми: он разговаривает с водой и с секундомером, а люди попадают под раздачу.
— Может быть, — говорю я.
— «Может быть» — это «нет».
— Это «посмотрим».
— Все вы «посмотрим», — говорит он и уходит внутрь.
Я стою ещё минуту. На стекле с моей стороны — вчерашний след от лба, уже почти стёрся. Я его не трогаю.
За спиной скрипит дверь.
Я не оборачиваюсь. На крышу ходят трое: сторож Ким — раз в неделю, проверить антенну, — два старшеклассника, которые курят за коробом, и я. Сторож в это время уже дома, старшеклассники боятся вечера. Значит, никого.
— Тут занято, — говорю я.
— Знаю. Я видела тебя из окна.
Я оборачиваюсь.
Она стоит в дверях, в куртке на два размера больше нужного, с рюкзаком на одном плече. Ветер задирает ей волосы, и она сдвигает их рукой, не глядя.
Ким Наён. Я знаю, как её зовут, и это, пожалуй, всё. Она из 2-1, она с камерой, её называют «девочкой из пекарни». Ещё она не засмеялась в Кёнджу — это я помню лучше, чем фотографию.
— Ты уже второй раз за день здесь, — говорит она.
— Считаешь?
— Считаю.
— Ну считай.
Она не уходит. Подходит к коробу, садится на расстоянии метра, кладёт рюкзак на колени и смотрит вниз, на двор, где уже зажгли фонари.
Мы сидим молча. Я жду, когда она скажет что-нибудь про фотографию. Все сегодня говорят про фотографию: в классе — шепотом, в столовой — вслух, в чате — текстом. Даже Тэхо сказал: «Слышал, у тебя там история», и я ответил «нет», и он кивнул.
Она не говорит про фотографию.
— Мне нужно тебе кое-что предложить, — говорит она.
— Валяй.
— Только не отвечай сразу. Дослушай до конца, а потом можешь смеяться сколько хочешь.
— Обещаю.
Она поворачивается ко мне. Лицо у неё спокойное, как у человека, который репетировал это по дороге.
— Раз нас всё равно считают парой — давай станем ею.
Я думаю, что ослышался. Потом вижу, что нет: она смотрит прямо и ждёт.
— В смысле, — говорит она, — по-настоящему. Для всех.
Я смеюсь.
Честно, впервые за год — так, что приходится отвернуться и вытереть глаза рукавом. Не потому, что смешно. Потому что за сегодня мне предлагали: не обращать внимания, поговорить с классным, плюнуть и забыть. А она предлагает это.
— Стоп, — говорит она. — Ты не дослушал.
— Дослушал.
— Нет. Ты смеёшься, значит, не дослушал.
Я сажусь ровнее. Плечо тянет, но это уже привычно.
— Ну давай.
Она загибает пальцы — как будто считает деньги.
— Первое. Нас дразнят, потому что нам стыдно. Это единственное, на чём это держится. Если мы сами выйдем и скажем «да, мы вместе» — им нечего будет сказать. Ты видел, как это работает: когда шутка перестаёт быть тайной, она умирает за неделю.
— Видел.
— Второе. Одного гнобят, двоих — нет. У пары есть союзник. У союзника есть зубы. Это не про драку. Это про то, что за тебя кто-то стоит.
— И третье?
— Третье. — Она делает паузу. — Один год. До конца учебного года мы играем, потом расходимся. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен. Ты ничего не теряешь.
— Ты это из жалости.
— Нет.
— Из расчёта?
— Из расчёта, — соглашается она. — Мне нужен союзник. Тебе тоже. Если бы я тебя жалела, я бы сидела и молчала, как все.
— Молчать — это нормально.
— Молчать — это удобно. — Она смотрит на меня. — Себе.
Ветер заходит с другой стороны, сдувает ей капюшон. Она не поправляет.
— Ты серьёзно, — говорю я.
— Я всегда серьёзно. Это в два раза дешевле, чем плакать.
Она всё продумала. Возможно, она думала об этом не один день и не два. Возможно, весь прошлый год.
У неё всё по пунктам. Я таких людей видел мало: у нас в команде был один — он перед заплывом раскладывал всё по секундам, и от этого становилось спокойнее. Она раскладывает по секундам жизнь.
Мне это не нравится. И мне это нравится.
Это первая причина, по которой я собираюсь сказать «нет».
Есть ещё четыре.
Вторая: если она будет со мной, её будут гнобить вдвое. Не потому, что она сделает что-то не то, а потому что я — это я. Так уже было: в прошлом году Минхо один раз сел со мной в столовой, и на следующий день ему устроили «день рождения» — в шутку, с тортом из бумаги. Больше он не садился.
Третья: она не знает, что делает. Она думает, что я «тихий и нормальный». Она не знает, как это выглядит изнутри, когда человек три месяца не спит, потому что плечо болит ночью, — а потом перестаёт болеть, а не спится всё равно.
Четвёртая: это унизительно. Для неё. Играть в пару с человеком, на котором клеймо. Даже как одолжение.
И пятая, которую я не сформулирую словами, потому что она глупая: мне не нужно, чтобы кто-то делал это из жалости или из расчёта. Мне не нужно никак.
— Нет, — говорю я.
Она кивает. Не сразу — сначала смотрит на меня секунд пять, потом кивает.
— Ладно.