Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 7 из 72

Не быстро, не зло — просто встаёт и уходит, как будто ничего не случилось и сказали не про него. По дороге он ни на кого не смотрит, и никто не смотрит ему вслед: смотреть вслед — это уже участие, а участие в этом зале стоит дорого.

Я сижу с ощущением, что меня только что привязали к человеку, которого я не знаю, и сделали это чужими руками. И самое плохое даже не это.

Самое плохое — то, что он не спорил.

Он мог сказать «мы не пара» — так же, как я. Мог сказать «оставьте её в покое». Мог сказать хоть что-нибудь. Вместо этого он дожёвывал рис и смотрел в стол, и это было честнее любых слов: он с этим согласен.

Сломанный. Он не спорит, потому что считает, что они правы.

На выходе из столовой меня ловит Суджин.

— Идём к Со Сонджэ, — говорит она. — Скажем, что это травля. Он нормальный, он выслушает.

— И что он сделает?

— Не знаю. Поговорит с ними.

— С кем? С двадцатью девятью?

— С Хэрин.

Я молчу. Суджин стоит с подносом, на котором булка и компот, и говорит это абсолютно серьёзно.

— Если я пойду жаловаться, — говорю я, — к вечеру в чате будет ещё одно фото. Только теперь с подписью «стукачка».

— Значит, не идём.

— Значит, не идём.

Она молчит, потом ставит поднос на стол и говорит тише:

— Меня бесит, что я ничего не могу.

— Ты сидишь со мной.

— Это мало.

Она фыркает и уходит. Я остаюсь с ощущением, что впервые за день кто-то злится не на меня, а за меня.

После уроков я стою у шкафчика и делаю вид, что ищу тетрадь.

На самом деле я смотрю в телефон: чат не закрывается, сообщения идут, кто-то уже поставил фотографию на аватарку — не мою, его. Кто-то спрашивает, «а что, они теперь вместе ходят?». Кто-то отвечает, что нет, что он вообще ни с кем не разговаривает.

Двадцать девять человек.

Я закрываю чат и убираю телефон. Потом беру тетрадь — ту самую, которую искала, — и иду к выходу.

На лестнице между четвёртым и пятым я слышу шаги наверху. Это он: рюкзак на одном плече, куртка расстёгнута, идёт вверх через две ступеньки. На пятом этаже — дверь, которую все знают и куда никто не ходит.

Я стою и вижу, как он исчезает за поворотом. И не иду за ним — потому что не знаю, что сказать. Пока не знаю.

Дома пахнет луком и стиральным порошком.

Бабушка смотрит телевизор на кухне, Монги спит у её ног. На плите кастрюля, на столе — тарелка, накрытая второй тарелкой.

— Ешь, — говорит бабушка, не поворачиваясь. — Ты сегодня какая-то длинная.

— Какая?

— Длинная. Как будто тебя растянули.

Я ем. Она смотрит телевизор, я смотрю в тарелку, и какое-то время в доме нет ничего, кроме диктора и ложки.

Потом я иду в свою комнату, сажусь на пол и открываю фотографию.

Увеличиваю. Смотрю как фотограф — то есть не на себя, а на кадр.

Свет из-под двери лежит полосой. У него на плече мокрая от дождя полоска. Моя камера висит криво, ремень перекручен. Мы оба смотрим в одну сторону. У меня нормальное лицо. У него тоже нормальное — не злое, не жалкое, не «сломанное». Просто лицо человека, который стоит в коридоре и чего-то ждёт.

Мы на этом снимке выглядим как люди, которым не плохо.

Я смотрю на него минуту, может, две. Потом закрываю и кладу телефон экраном вниз.

Достаю коробку с плёнками.

Их одиннадцать: четыре отснятых, семь пустых. На четырёх — даты прошлого года: март, апрель, май, июнь. В июле я месяц не снимала, потому что было некогда и не хотелось. Я раскладываю коробки на кровати в порядке дат.

Сейчас снова март. Я беру ручку и на первой пустой коробке пишу «март». Если снимать хотя бы по одному кадру каждый месяц до февраля, получится двенадцать месяцев.

Это, кажется, называется «план».

Мать приходит в двадцать два сорок.

Она снимает куртку, ставит пакет с продуктами на пол, садится на табурет и сидит так минуту, не разуваясь.

— Ты почему не спишь?

— Уроки.

— У тебя давно столько уроков не было.

— Второй год.

— Ну да.

Она трёт глаза и смотрит на меня дольше, чем обычно, — так она смотрит, когда очень устала и всё равно собирается спросить что-то важное.

— Всё нормально?

— Нормально.

— Точно?

— Точно.

Она кивает и идёт в ванную. Я знаю, что она не поверила: у неё есть способ проверять — она никогда не переспрашивает. Но спрашивать второй раз я не умею, а рассказывать — тем более.

По дороге ко сну я думаю одну вещь, которую потом буду вспоминать много раз: если они уже решили за нас, что мы пара, то, может быть, у пары есть то, чего нет у каждого по отдельности. Например, право не бояться.

Мысль остаётся.