Страница 72 из 72
Эпилог. Март
Эпилог. Март Пункт первый, единственный и окончательный
Третий год начинается так же: стенд с трещиной в стекле, списки под стеклом, солнце в первый ряд, запах мела и мокрой тряпки.
Только списки другие: 3-1, 3-2, 3-3. Я в 3-2. Минджун в 3-1.
Мы специально проверили оба списка, стоя у стенда двадцать минут, и когда выяснилось, что мы в разных классах, он сказал «нормально», а я сказала «отлично», и мы оба имели в виду одно и то же: это даже лучше. Есть куда идти на перемене.
Класс 3-2, средний ряд, место у прохода. За мной сидит Син Юри.
Мы не друзья. Мы здороваемся и один раз за урок передаём друг другу ластик. Но когда она вошла и увидела меня, она кивнула — не как отличница отличнице, а как человек человеку.
В учительской сидит Со Сонджэ, всё с тем же галстуком.
Хэрин — в 3-3, у окна. Заявление она написала сама и ушла из совета до выборов. В школе это никто не обсуждал. Я вижу её на переменах: она ходит одна, но не как в декабре — просто одна, спокойно. У неё новые волосы, короче. Она не смотрит в мою сторону, и я не смотрю в её, и это, кажется, наконец честно.
Чэён — в совете школы, с нашивкой старосты. Она ведёт линейки, и у неё это получается лучше, чем у Хэрин. Мы встретились в коридоре на второй день, и она кивнула мне, и я кивнула ей, и всё.
Минхо — снова в бассейне, по вторникам и четвергам; я знаю это от Минджуна. Прощения он не просил, и я его не давала. Мы просто здороваемся у дорожки.
Суджин стрижёт кого-то в туалете ножницами, за которые получила выговор, и говорит, что «в жизни не будет столько выговоров, сколько нужно для этой профессии».
Тэхо присылает мне мемы в час ночи. Минджун впервые ответил смайликом.
Тётя Пак из буфета говорит мне «здравствуй».
Син Юри снимает лучше меня. Я это знаю, и мне это не мешает.
В столовой тётя Пак спрашивает:
— Это ты, что ли, фотографии делала?
— Я.
— Повесили в учительской. Висят.
— Висят.
— Повесь и меня. Я у тебя была.
— Были, — говорю я. — Вы на третьем щите.
— На третьем, — повторяет она. — А я думала, на первом.
Смена в пекарне осталась: три вечера и суббота.
Суён в марте стала называть меня по имени без «Ким» — просто «Наён», — и это, если разобраться, больше, чем диплом.
Она взяла ещё одного помощника: мальчика из 3-4, толстого и медленного, и говорит, что он «пока медленный, но потом пойдёт». Я его учу тому же, чему учили меня: как ставить булочки к окну и как не выбрасывать брак.
Экзамены теперь далеко: до них год, и весь третий класс — про них. Но пока март, и в марте ещё можно.
Мы с Минджуном видимся в семь пятнадцать у ворот — на час раньше, чем весь прошлый год. Он приносит два кофе — один с сахаром, один без, — и я беру без, а с сахаром он выпивает сам, потому что однажды выяснилось, что он пьёт с сахаром, а я — без, и это выяснилось только в феврале.
По средам — фотолаборатория. Проект «Люди, которых не замечают» стал школьным: Со Сонджэ пробил его в расписании, и теперь туда ходят четверо, включая Син Юри.
По воскресеньям Минджун ходит в бассейн. Иногда я прихожу смотреть. Он всё ещё не плавает на время — просто плавает, — и говорит, что пока это.
Четыреста восемь тысяч мы закрыли в декабре: его смены, моя суббота, накопления Ханыль и, неожиданно, мать Минджуна, которая отдала свои. Отец не вернул ничего. Он звонит по субботам, и Минджун теперь отвечает — не «ага», а «нет».
Я возвращаюсь мыслями к первому учебному дню марта: у двери 3-1 стоят первогодки.
Три девочки, совсем мелкие, с рюкзаками, в новых формах. Они шепчутся и смотрят в нашу сторону — на нас, которые стоят у подоконника.
— Это правда та самая пара? — говорит одна.
— Которая в прошлом году? — говорит вторая.
— Которую весь класс…
Минджун, не поднимая головы от телефона, говорит:
— Нет.
Девочки замолкают.
— Мы не встречаемся, — говорит он.
Они переглядываются. Я вижу их лица: разочарование, непонимание, и где-то внутри — то самое, что было у меня в марте: желание знать, как устроены другие люди.
Я не поднимаю глаз от телефона. Но говорю:
— Мы просто не притворяемся.
Девочки убегают.
Мы стоим у подоконника, и звенит звонок, и надо расходиться по классам.
— Первое правило, — говорит Минджун.
— Что?
— Пункт первый. — Он убирает телефон в карман. — Как оно теперь звучит?
Я думаю секунду.
Правило номер один. «Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку». Оно лежит у меня в тетради, на той же странице, и под ним — его рукой, карандашом, дописано одно слово. Мы не стирали.
Тетрадь он отдал мне в декабре, на автобусной остановке: правила писала я — значит, и держать их мне.
— Оно звучит так: «Отменено», — говорю я. — Пункт первый, единственный и окончательный.
Он кивает.
Мы идём в разные стороны: он в 3-1, я в 3-2. На повороте коридора я оборачиваюсь, и он оборачивается, и мы смотрим друг на друга секунду — без свидетелей, без правил, без ничего, что надо играть.
Никто не держит нас за руки. Никто не считает комментарии. Никто не называет нас «парой аутсайдеров».
Это больше не нужно: нас видят.