Страница 10 из 72
Глава 5. Пекарня после закрытия
Глава 5. Пекарня после закрытия Правило №4. Встречи — в людных местах, не дольше двух часов.
В четверг я закрываю смену одна.
Пэ Суён уходит в девять — у неё больная мать в Инчхоне, и она ездит к ней два раза в неделю. Перед уходом она делает одно и то же: проверяет, заперт ли задний двор, считает кассу, ставит на прилавок коробку с браком и говорит:
— Это домой. Не выбрасывать.
— Я не выбрасываю.
— Ты в прошлый раз выбросила.
— Я съела.
— Съела — это не «выбросила», — соглашается она. — Но ты мне не сказала. Значит, выбросила.
С Пэ Суён невозможно спорить: она говорит мало, но всегда по делу. Ей пятьдесят два, у неё руки в муке даже когда она в пальто, и она ни разу за год не спросила, почему я работаю, а не хожу в хагвон.
В семь приходит Суджин.
Она заходит, звенит колокольчик, и она останавливается, как человек, который вошёл не за хлебом.
— Ты тут работаешь?
— Я тут работаю.
— Я думала, ты врёшь.
— Я не вру.
— Ну да, — говорит она и садится на высокий стул.
Она покупает две булки, платит и остаётся сидеть.
— Ты знаешь, что в чате?
— Знаю.
— Тебя это не бесит?
— Бесит.
— Я бы уже кому-нибудь врезала.
— Тогда бы все решили, что мы виноваты.
Суджин думает.
— Логично, — говорит она. — Ты вообще всегда такая?
— Какая?
— Спокойная. Как врач.
— Я не спокойная. Я просто считаю.
— Что считаешь?
— Всё. — Я вытираю стол. — Проезд, смены, сколько мне осталось терпеть до выпуска.
Она молчит.
— Сколько?
— Четыреста девяносто дней. Но я не каждый день считаю.
— Ты каждый день считаешь, — говорит Суджин. — Ты не говоришь.
Она уходит в семь двадцать, забрав булки, и в дверях говорит:
— Слушай. Если ты решишь что-нибудь сделать — ну, с ним, — скажи мне. Я хочу посмотреть заранее.
В девять уходит Пэ Суён. Я мою прилавок, выключаю витрину, раскладываю завтрашние булочки на противни, накрываю плёнкой. В пекарне становится тихо: только печь гудит и радио на средней громкости бормочет что-то про пробки на мосту.
Посетителей в четверг мало. Последние двое — женщина с ребёнком, который двадцать минут выбирает между улиткой и кольцом с кремом, и старик, который каждую неделю покупает один и тот же хлеб и каждый раз спрашивает, свежий ли он. Хлеб он берёт всегда одинаковый, а спрашивает потому, что ему нужно с кем-то поговорить.
Я знаю про пекарню две вещи. Первая: если поставить булочки ближе к окну, их берут чаще — свет делает их дороже, чем они есть. Вторая: Пэ Суён никогда не продаёт вчерашнее, но и не выбрасывает — всё, что осталось, раздаёт: мне, соседям, продавцу из круглосуточного.
— Хлеб — это не товар, — говорит она один раз. — Это хлеб.
Больше она про это не говорила, и я не спрашивала.
В пекарню заходит мужчина в куртке дорожника, берёт два хлеба и долго считает мелочь.
— Не хватает трёхсот, — говорит Суён.
— Я добегу до банкомата.
— Не надо. — Она заворачивает хлеб. — В следующий раз принесёте.
Он уходит, благодарит трижды. Суён вытирает руки и говорит, ни к кому не обращаясь:
— Он лет пять ходит. Всегда не хватает.
— И вы даёте?
— Даю.
— Почему?
— Потому что он возвращает, — говорит Суён. — Люди, которые не возвращают, обычно не считают мелочь. Они бросают купюру и уходят.
Когда я выхожу и запираю дверь, на улице уже темно.
И под фонарём стоит Минджун.
Фонарь у нас мигает — раз в пять секунд, как часы. И в этом мигании он стоит так, будто его поставили сюда для сцены: куртка расстёгнута, руки в карманах, рюкзак на одном плече. Правую руку он держит в кармане, а не на весу, и я это замечаю, потому что уже начала замечать.
Он не подходит. Ждёт, пока я сама.
— Ты долго? — спрашиваю я.
— Минут двадцать.
— На улице минус.
— Не минус. Плюс два.
— Отлично. Значит, ты не замёрз, а просто стоял.
— Ага, — говорит он. — Просто стоял.
Я достаю из сумки коробку с браком.
— Булочка с корицей. Она некрасивая, но нормальная. Все нормальные, только кривые.
Он берёт. Ест стоя, не отходя от фонаря. Я жду, потому что понимаю: он пришёл не за булочкой.
— Я согласен, — говорит он наконец.
Я не отвечаю сразу. Это глупо, но первое, что я чувствую, — не радость, а раздражение. Как будто мне только что сказали «ладно» после того, как я десять минут стояла на ветру и доказывала.
— Ага, — говорю я. — А почему?
— Тебе не всё равно?
— Не всё равно.
Он дожёвывает, вытирает руки о куртку и смотрит не на меня, а на дорогу.
— Сегодня утром в подъезде соседка сказала матери, что я совсем сломался.
Он говорит это ровно, как погоду.
— Она стояла с баночками для кимчи и объясняла матери, что мальчику нужен «мужской пример», потому что отец уехал, а «ребёнок сломался». Мать не заплакала. Она кивнула.
Он откусывает ещё раз.
— Я стоял на лестнице и всё слышал. И знаешь, что хуже всего? Она кивнула. Не спорила. Значит, она тоже так думает. Не про соседку — про меня.
— И ты пришёл ко мне.
— Я пришёл к тебе.
— Зачем?
Он пожимает одним плечом.
— Потому что ты единственный человек, который предложил что-то делать, а не ждать, пока само пройдёт. И потому что если меня будут называть «сломанным», я хочу, чтобы при этом кто-то стоял рядом и говорил «нет». Даже если это игра.
Ветер идёт по улице, гонит пакет по асфальту, фонарь мигает.
— Из жалости? — спрашиваю я.
— Нет.
— Из расчёта?
— Тоже нет. — Он думает. — Из злости. Это считается?
— Считается.
Я поднимаю воротник. Мы стоим на месте, и это странно: мы оба согласились на одну и ту же вещь, и теперь не знаем, как из этого выйти.
— Тогда одно условие, — говорит он.
— Условие — моё.
— У тебя уже есть правила. Дай мне одно.
— Давай.
Он говорит медленно, как человек, который давно это придумал и боится, что получится глупо:
— Не врать друг другу. Всем остальным — можно. Врать Хэрин, врать классу, врать учителям, врать моей матери, если понадобится. Тебе — нельзя.
— И ещё, — говорит он. — Я летом буду работать. Если всё пойдёт, как я думаю, уйду на разгрузку в июле и вернусь в августе.
— Зачем ты мне это?
— Чтобы ты знала. — Он смотрит на дорогу. — У нас правило: не врать. Значит, ты должна знать, что я не буду свободен всё лето. И что у меня нет денег на кафе.
— У меня их тоже нет.