Страница 11 из 72
— У тебя есть уважительная причина. У меня — нет.
— Это одно и то же.
— Это разные вещи, — говорит он, и я вдруг понимаю, что мы будем говорить эту фразу друг другу весь год.
Я молчу. За год со мной так не разговаривали ни разу: обычно людям от меня нужно что-то простое — списать, подменить в дежурстве, чтобы я не мешала.
— А ты? — спрашиваю я.
— Что я?
— Ты тоже не будешь врать?
— Буду, — говорит он. — Я не умею иначе. Но если я совру, я скажу, что соврал.
— Это как?
— «Сейчас я вру».
— И всё?
— И всё. — Он разводит руками. — Больше я ничего не могу обещать.
— И ещё одно, — говорит он. — На людях надо выглядеть так, чтобы никто не спросил.
— Как?
— Как пара.
— Спасибо, я в курсе.
— Я не знаю, как это делают, — признаётся он. — Я ни с кем не встречался.
— А я тем более.
Мы смотрим друг на друга и одновременно понимаем, что договорились играть в то, чего не умеет ни один из нас.
— Значит, будем учиться на людях, — говорю я. — Как в театре.
— В театре есть репетиции.
— У нас будут репетиции при зрителях.
Он смеётся — коротко, один раз, через нос. Мне нравится, что я умею это делать: заставить его смеяться.
Мы стоим ещё минуту. Пакет уносит к перекрёстку, фонарь мигает.
— Ладно, — говорю я. — Тогда завтра в школе. У ворот, в восемь двадцать.
— В восемь пятнадцать.
— В двадцать.
— В пятнадцать. Мне так удобнее: до первого звонка никого нет, и никто не увидит, как мы приходим вместе.
— А в этом весь смысл, — говорю я. — Чтобы увидели.
Он смотрит на меня секунду, потом кивает.
— Тогда в двадцать пять.
— Почему двадцать пять?
— Чтобы точно увидели. — Он засовывает руки в карманы. — В двадцать никто не смотрит, все бегут. В двадцать пять — самое то.
Я смеюсь. Через нос, коротко.
— Договорились.
Он уходит первым — не прощается, просто идёт. Я смотрю ему вслед и думаю, что впервые за год кто-то ушёл от меня не потому, что спешит, а потому, что мы закончили разговор.
По дороге домой я считаю риски.
Первый: меня начнут трогать сильнее. Это очевидно — если я «с этим», то я тоже «это». Второй: кто-то решит, что я делаю это из жалости, и скажет об этом вслух. Третий: Суджин обидится, что я не сказала сразу. Четвёртый, самый неприятный: правило номер один я написала не просто так, и я не знаю, что стану делать, если нарушу его первой.
Я считаю их до самого подъезда, а потом перестаю: у подъезда сидит соседская собака и смотрит на меня так, будто я должна ей объяснить, где была.
— Гуляла, — говорю я.
Она не верит. Собаки всегда не верят.
На втором этаже меня встречает соседка — та самая, которая рассказывала матери Минджуна, что «мальчик сломался совсем».
— Наён? Ты чего в такое время?
— Работаю.
— В пекарне?
— В пекарне.
— А. Ну, работай, — говорит она. — Только ты бы не ходила одна по вечерам.
— Я хожу из пекарни. Тут двести метров.
— Всё равно.
Я не спрашиваю, чего ей «всё равно». Я знаю: ей надо, чтобы вечером кто-то был виноват, а я попалась.
Дома я достаю блокнот.
— Ты чего свет не выключаешь? — Бабушка стоит в дверях, в халате и с полотенцем на плече.
— Сейчас.
— Двенадцать часов. Второй год, а ты всё как первый.
— Первый был хуже.
— Все первые хуже, — соглашается она. И вдруг говорит: — Ты сегодня другая.
— Я каждый день другая.
— Нет. Сегодня ты похожа на человека, который что-то придумал.
Она уходит раньше, чем я успеваю ответить. Бабушка всегда уходит до ответа.
Двадцать девять страниц, одиннадцать списков. Я открываю чистую страницу и сверху пишу: «Правила».
Потом сижу и смотрю на это слово минут пять. Ничего не придумывается. Я думаю про то, что завтра в восемь двадцать пять мы придём в школу вместе, и весь класс это увидит, и к обеду в чате будет новая порция шуток.
И всё равно пишу первым пунктом:
1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.
Сама не знаю, зачем. Видимо, потому что если писать правила, то первым должно быть самое невыполнимое — как в задачах по математике: если решил самую сложную, остальные уже не страшны.
Я закрываю блокнот, кладу его под подушку и выключаю свет.
Я лежу и думаю: а если он не будет влюбляться, а я буду? Тогда что?
Я решаю, что этого не случится, потому что я всё продумала, а то, что продумано, не случается.
Это, кажется, главная глупость, которую я придумала за семнадцать лет. Но если бы я её не придумала, я бы сейчас не спала.
Ночью я перечитываю то, что написала.
Одиннадцать пунктов из двенадцати. Не хватает одного — того, который он допишет.
Я думаю: а если он напишет что-то, чего я не смогу выполнить? Что тогда? Правила — это обещания, и если их нарушает один, второй всё равно должен.
Я не знаю ответа, поэтому дописываю внизу мелко: «Кто нарушит первым, тот и сообщает».
Потом думаю и вычёркиваю. Это уже не правила.