Страница 46 из 72
Глава 23. Кёнджу
Глава 23. Кёнджу Правило №1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.
Программа поездки не изменилась ни на строчку.
В прошлом году мы ехали тем же автобусом, тем же маршрутом, с теми же остановками: обед в придорожном ресторане, где суп подают раньше, чем садишься, экскурсия по старому городу, вечер в актовом зале бывшего городского училища, где наша школа снимает зал уже двенадцать лет.
Я узнаю всё: автобус, ресторан, лавочки, туалет с одной кабинкой и очередью в двадцать человек.
В прошлый раз я сидела одна, у окна, и всю дорогу держала рюкзак на коленях.
Сейчас рядом со мной Суджин — она едет в нашем автобусе, потому что мы из одного класса, — и всю дорогу ест крекеры и комментирует виды.
— Кёнджу, — говорит она. — Третий раз. Я тут была в пятом классе с родителями. Мы смотрели камни.
— Это исторические камни.
— Это были камни.
Она засыпает на моём плече через сорок минут.
Я не сплю. В окне узнаю места: вот поворот с заправкой, вот мост через реку, вот поля, которые в прошлом году были зелёные, а сейчас жёлтые.
В прошлом году на этом отрезке я думала, что умру от стыда. Сейчас я думаю, что не взяла запасную плёнку.
Такие вещи, кажется, и называются «год прошёл».
На остановке водитель объявляет двадцать минут, и все бегут в магазин. Я остаюсь в автобусе, потому что мне не надо ничего покупать: я взяла еду из дома, как всегда.
В 2-3 автобус другой, и Минджун там. Мы едем отдельно, и это странно: я привыкла, что он всегда где-то в двадцати метрах.
Отель у нас тот же: три этажа, ковры с узором, чайник в номере. Девочки в одном крыле, мальчики в другом. Ночью запрещено выходить, и все, конечно, выходят.
Вечером — актовый зал.
Тот же зал: сцена, тяжёлый занавес, стулья с номерами, деревянный пол, который скрипит, если идти по левой стороне. Гирлянда висит на том же месте. Вентиляция гудит так же.
Я вхожу — и мне становится нехорошо.
Не потому, что страшно. Потому что я вдруг понимаю: год назад я сидела здесь на перевёрнутом стуле в подсобке и считала вдохи, а сейчас вхожу через главный вход, и никто не оборачивается.
Программа вечера — выступления и «свободное время». Свободное время — это когда сто человек расходятся по коридорам, и никто не следит, кроме двух учителей у гардероба.
Я иду по коридору.
Подсобка на месте.
Дверь та же, ручка та же — с отломанным краем. Я стою перед ней секунды пять, потом открываю.
Внутри всё маленькое.
Вот это самое сильное впечатление: не «страшное», не «трогательное», а маленькое. Комната два на два метра — я её помню как большую, потому что год назад в ней было тесно от людей и звуков. Сейчас в ней стоят два стула, швабры, ведро, и всё это занимает место. Стена с потёками. Окно под потолком.
Я стою в дверях, и мимо меня в коридоре кто-то проходит, и я отступаю, и в этот момент слышу за спиной:
— Я так и думал, что ты здесь.
Минджун.
Он в рубашке, потому что на вечер все надели рубашки, и рубашка ему немного мала в плечах. Правую руку он держит в кармане, как всегда.
— Ты как меня нашёл?
— Ты не в зале. А ты никогда не в зале.
— А ты?
— Я тоже не в зале.
Он заходит внутрь. Комната становится ещё меньше: его рюкзак, его плечи, его шаги.
— Помнишь? — говорит он.
— Помню.
Он садится на перевёрнутый стул — на тот самый, — и я сажусь на второй. Только теперь мы сидим не в темноте: в коридоре горит свет, дверь открыта, и всё видно.
— Свет, — говорю я.
— Да. Всё видно.
— Тут ужасно.
— Ага.
— Я думала, тут красиво. Или хотя бы таинственно. А тут ведро.
— Тут ведро, — соглашается он.
— В прошлый раз я сюда пришла, потому что там смеялись, — говорю я. — Я стояла в коридоре, и они смеялись над мальчиком из параллельного, и я просто не засмеялась. И всё.
— И всё, — повторяет он.
— И этого хватило на год.
— Мне хватило того, что Минхо сделал вид, что не знает меня, — говорит Минджун. — Я тогда подумал: ладно. Значит, так.
— И ты не спорил.
— Я не спорил.
Он смотрит на ведро.
— Я и сейчас не спорю, — говорит он. — Просто теперь у меня есть человек, который спорит за меня.
— Я не спорю за тебя.
— Споришь. Ты сказала «не снимай» тому парню на рынке.
— Ты знал?
— Ханыль рассказала. Ей рассказала Суджин.
Я смеюсь. В этой школе невозможно ничего скрыть — кроме, кажется, главного.
Мы сидим. В коридоре играет музыка, кто-то бегает, кто-то смеётся. Через дверь видно, как мимо проходят люди, и никто не смотрит внутрь: подсобка никого не интересует.
— Мы тут сидели час, — говорю я.
— Час двадцать.
— Ты помнишь?
— Я помню, что у меня болело плечо. И я думал, что уйти сейчас — это сдаться.
— Кому?
— Не знаю, — говорит он. — Тогда я всем сдавался. Я даже не различал, кому.
Мы молчим.
Я смотрю на стену с потёками и думаю: год назад я сидела здесь и считала вдохи, и у меня была одна мысль — как дожить до конца поездки. Сейчас я сижу здесь и у меня одна мысль — что я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Это разные вещи. Между ними — год и двенадцать правил.
— Минджун.
— Что?
— Можно я скажу одну вещь?
— Скажи.
И я почти говорю.
Я открываю рот, и в голове всё уже сформулировано: «Правило номер один я придумала не для тебя. Я придумала его, потому что боялась, что ты мне понравишься, и вот — понравился». Это короткая фраза, секунд пять. Он ждёт.
И я говорю:
— Ничего. Просто тут ведро.
Он думает секунду.
— Тут ведро, — соглашается он.
И — это самое странное, что случилось за день, — я вижу, что он понял. Не то, что я хотела сказать, а то, что я не сказала. Потому что он не переспрашивает. Он кивает и смотрит в коридор.
Мы выходим.
В коридоре стоит девочка из 3-5 — та самая, которая год назад снимала нас у этой двери. Она нас узнаёт. Я вижу это по лицу: секунда замешательства, потом вежливая улыбка.
Она ничего не говорит. Проходит мимо.
Мы идём к залу. У входа Минджун останавливается.
— Наён.
— Да?
— В прошлом году она сняла нас здесь.
— Я знаю.
— И весь год было из-за этого.
— Не весь год, — говорю я. — Год был из-за всего сразу.
Он думает.
— Может, и так.
— Точно так.
Мы заходим в зал и садимся в разные места: он туда, где 2-3, я туда, где 2-1. Между нами двадцать рядов и сто человек.