Страница 44 из 72
Глава 22. Прожектор
Глава 22. Прожектор Правило №9. Если кто-то влюбился — обязан сказать. И второй решает сам.
Я ухожу со сцены, и зал ещё орёт.
В закутке темно: свет идёт из щели в занавесе и от лампы в коридоре. Здесь стоят стопки стульев, картонные декорации от прошлого года, ведро и проектор, который мы только что оживили.
Я сажусь на стулья.
Я сижу в темноте и слушаю зал. Там хлопают, там кто-то свистит, там объявляют следующий номер — и всё это уже не про меня: я вышел, я сделал, и теперь можно просто сидеть.
Внутри у меня странная пустота. Не радость. Радость я, кажется, не умею: я умею, чтобы было нормально, и это уже много.
Руки не хотят разжиматься. Я кладу их на колени и держу так, пока не перестают дрожать.
Телефон в кармане вибрирует — третий раз за час.
Два пропущенных от матери и один от неё же. Она не звонит днём никогда: у неё смена, и до шести она не берёт телефон. Днём звонят только по одному поводу.
Я смотрю на экран секунд десять, не нажимая.
Потом убираю телефон обратно в карман — потому что если ответить сейчас, я не успею перестать дрожать, а если она услышит, что я дрожу, она начнёт говорить «ничего страшного».
Дверь открывается, входит Наён.
Она садится рядом на стопку стульев, и мы сидим в этом закутке молча, потому что в зале объявляют следующий номер и всё равно ничего не слышно.
Я говорю про больницу — потому что она спрашивает. Про то, что пел, чтобы не считать дни. Больше не рассказываю: там нечего рассказывать — длинные белые коридоры и мальчик, который не может поднять правую руку.
Потом объявление кончается, в зале снова музыка, и становится слышно, как гудит лампа.
Наён поворачивается ко мне.
— Ты дрожишь, — говорит она.
— Нет.
— У тебя руки дрожат.
Я смотрю на свои руки. Действительно дрожат.
— Это от зала, — говорю я. — Там было много людей.
— Там было сто человек.
— Вот.
Она снимает камеру с шеи и кладёт её на стулья. Потом берёт мою руку — просто берёт, за кисть, как в коридоре месяц назад, только свидетелей здесь нет.
— Так лучше?
— Не знаю.
— У тебя рука холодная.
— У тебя тоже.
Мы сидим в двух сантиметрах друг от друга, и лампа гудит, и я чувствую, как у неё на костяшках бьётся пульс — быстро, чаще, чем у меня.
Я не знаю, кто первый наклоняется. Мне кажется, оба, и мне кажется, что это длится долго — не секунду, а дольше, потому что в этот момент в зале кто-то фальшивит на флейте, и звук идёт сюда, в закуток, и всё равно ничего не меняется.
Её лицо близко. Я вижу, что у неё на виске засохла полоска клея от декораций, и думаю, что надо сказать про это, — и не говорю.
Она закрывает глаза.
И в этот момент телефон в моём кармане звонит четвёртый раз.
Я вздрагиваю так, что стулья под нами скрипят.
— Ответь, — говорит Наён и отодвигается.
Я достаю телефон. Мать. Четвёртый звонок.
Я беру.
— Минджун? — Голос у неё как обычно, но быстрее. — Ты почему не берёшь?
— Я был на сцене.
— А. — Пауза. — Он пришёл.
— Кто?
— Отец.
Я смотрю в стену. Напротив — картонные декорации: домик с нарисованным окном и солнцем.
— Он дома. Сказал, что «всё устроится». — Мать говорит ровно, как будто читает сводку. — И взял из конверта на квартиру. Сто пятьдесят тысяч.
— Сколько осталось?
— Тридцать два.
Я молчу.
— Минджун.
— Я слушаю.
— Ты не приезжай сейчас, — говорит она. — Он тут сидит, выпил. Приходи, когда уйдёт.
— Хорошо.
— И это… — Она замолкает. — Ладно. Всё.
Она отключается. Я держу телефон в руке.
В зале играет следующий номер. Наён сидит рядом и не спрашивает.
Это, наверное, самое важное, что случилось за сегодня: она не спрашивает.
— Ты пойдёшь в норэбан? — говорю я.
— Пойду. А ты?
— Пойду.
Мы встаём. Она поднимает камеру, я поправляю стулья, чтобы стояли ровно, — потому что не могу оставить их как попало.
У двери она говорит:
— Минджун.
— Что?
— Ты сейчас не в порядке.
— Я в порядке.
— Врун, — говорит она и выходит.
В норэбане шумно, темно и пахнет сладким.
Суджин поёт, Тэхо объедается, кто-то заказывает песню, которую никто не знает. Я сижу в углу, и всё это происходит вокруг меня, и я не могу ни на чём сосредоточиться: у меня в голове тридцать две тысячи, конверт, картонный домик с солнцем и то, что не случилось в закутке.
Потом Суджин выключает музыку, и меня зовут петь.
Тэхо садится рядом и ставит на стол банку колы.
— Ты чего как варёный?
— Нормально.
— У тебя лицо как у варёной картошки. — Он открывает банку. — Держи, пей.
Я пью. Кола тёплая и слишком сладкая.
— Слушай, — говорит Тэхо, глядя в экран. — Я знаю, что у тебя дома не очень. Мне Наён сказала. Ну, не сказала — она не говорит. Она один раз просто спросила, можно ли тебе оставаться после уроков.
— И?
— И я сказал, что можно. — Он пожимает плечами. — Ты не думай, я не лезу. Я просто говорю: если надо, у меня есть ноутбук, можно играть до двенадцати.
— Спасибо.
— Не за что. — Он делает глоток. — Я вообще-то тоже не очень. У меня отец полгода без работы. Просто я об этом не рассказываю, потому что зачем.
Он говорит это так же, как говорит про чипсы, и от этого становится легче.
Я отказываюсь. Меня зовут второй раз, третий.
Потом я всё-таки пою — тихо, без музыки, только для этой комнаты, где двадцать человек и ни одного свидетеля.
И когда я пою, я смотрю не в экран, а на неё.
Дома я ложусь и считаю, и счёт рассыпается.
Одна. Две. Три.
Правило девять: влюбился — скажи. Решает второй.
Я знаю, что должен сказать. Я знаю это так же точно, как знаю, сколько у нас осталось денег на квартиру.
Четыре. Пять.
Но если я скажу, что дальше? Она придумала эти правила, чтобы защититься. Первое — «не влюбляться», девятое — «скажи». Первое — щит, девятое — протокол на случай, если щит не выдержал.
Значит, если я скажу, я сломаю щит. И она останется без защиты, с человеком, у которого в конверте тридцать две тысячи, отец на кухне и рука, которая дрожит в закутке.
Шесть.
Я скажу. Я не знаю когда, но скажу.
Семь.
Восемь.
Звонит телефон. На экране — мать. Наверное, отец ушёл.
Беру.
— Он ушёл, — говорит она. — Сказал, что вернётся в пятницу.
— Ага.
— Он сказал, что нашёл работу.