Страница 35 из 72
— Ты придёшь ещё? — спрашивает он, не глядя.
— Не знаю.
— Приходи в субботу. В субботу смена короче.
— В субботу я работаю в пекарне до двух.
— Тогда в два.
— В два тридцать.
— В два.
— В два тридцать, — говорю я. — Мне ещё доехать.
— Хорошо. В два тридцать.
Он идёт к грузовику. Я остаюсь на бордюре, в тени, между двумя поддонами, и допиваю его тёплую воду из бутылки, потому что свою отдала.
Когда я ухожу с рынка, меня догоняет один из рабочих — мужчина лет пятидесяти, в кепке.
— Ты его девушка?
— А?
— Ну, пацан этот, Пак. Он нормальный. Работает как трактор.
— Мы вместе.
— Ага. — Он кивает. — Вы ему скажите, чтобы он коробки на правое плечо не брал. Он берёт на левое, а потом вот так делает.
Он показывает движение — руку вперёд-назад.
— Скажу.
— Скажите. А то он не слушает.
Дома я сажусь на пол под окном.
Мне не жалко. Совсем не жалко. Мне хотелось, чтобы это прекратилось — не потому, что он бедный или сломанный, а потому что он не должен таскать тяжести один.
Это не жалость. Жалость не идёт за холодной водой.
Вечером приходит сообщение.
Минджун (21:14): Спасибо за воду.
Я: Это по делу.
Минджун (21:15): Ага.
Минджун (21:16): В субботу в два тридцать.
Я: Я сказала в два тридцать.
Минджун (21:17): Я знаю. Я просто хотел написать «в субботу».
Я читаю это сообщение минуту, наверное. Потом убираю телефон.
Бабушка засыпает в кресле под телевизор — она всегда засыпает под новости. Я выключаю звук и сижу в тишине.
Мне хочется написать ему «я приду в субботу». Потом хочется написать «я буду приходить каждый вторник и четверг». Потом — «я хочу, чтобы ты не таскал коробки один». Все три фразы я стираю.
Остаётся то, что осталось: в два тридцать.
Я иду на кухню и пью кислый компот, потому что бабушка права: в жару надо пить.