Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 34 из 72

Глава 17. Я не жалею. Я вижу

Глава 17. Я не жалею. Я вижу Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.

В июле город становится противнем.

Тридцать три градуса в тени, тени нет, асфальт мягкий, автобусы едут с открытыми окнами, и все, кто может, уезжают к морю. Пекарня работает до двух — Суён сказала, что тесто в такую жару «живёт быстрее, чем мы», — и я прихожу домой в три, занавешиваю окна и ложусь на пол, потому что пол холоднее кровати.

Бабушка в жару не выходит из кухни и варит компот из всего, что находит: из слив, из яблок, из чего-то, что лежит в морозилке с зимы. Компот получается кислый.

— Пей, — говорит она. — В жару надо пить.

— Я пью воду.

— Вода — это не компот.

Монги лежит под столом, растопырив лапы: она тоже понимает, что пол холоднее. Мать уходит на смену в три и возвращается в полночь, и всё лето мы видимся примерно двадцать минут в сутки — на кухне, когда она ест стоя.

Минджун работает на разгрузке.

Об этом я узнаю случайно: он говорит Ханыль по телефону, а она пересказывает мне в чате — «он на рынке, таскает коробки, у него спина», — и добавляет смайлик, потому что ей одиннадцать и она не понимает, что это не смешно.

Он не сказал мне. Мы пишем друг другу каждый день, и он ни разу не написал «разгрузка». Он писал «нормально», «жарко», «сплю».

Рынок в двух остановках от пекарни. Я знаю это место: там продают фрукты, там всегда пахнет рыбой и мокрым картоном.

В четверг в четыре я иду туда.

Я нахожу его сразу.

Разгрузочная площадка за рынком: три грузовика, тенты, поддоны. Народ работает в майках, некоторые — в перчатках, некоторые — без. Минджун в серой футболке, которая потемнела от пота, тащит коробку на плече — на левом, потому что правое он бережёт даже здесь, — и ставит её в штабель.

Я стою в тени за ограждением и смотрю.

Он не знает, что я здесь. Я вижу, как он выпрямляется, как делает движение плечом — вперёд-назад, — как разжимает и сжимает пальцы. Потом берёт следующую коробку.

Между коробками он пьёт из пластиковой бутылки. Вода в ней тёплая: я вижу, как он морщится.

Мне хочется уйти. Это странное чувство: я пришла, чтобы что-то сделать, а теперь понимаю, что любое моё действие здесь будет лишним. Он не звал. Он не сказал. Он не хочет, чтобы это видели.

Я всё равно остаюсь.

За ограждением, у фруктового лотка, стоит парень из 2-4 — тот самый, который в мае спрашивал меня, правда ли мы вместе.

Он смотрит на площадку и держит телефон на уровне груди. Пока не снимает — но держит.

Я подхожу к нему.

— Привет.

— О. Привет.

— Ты чего здесь?

— Апельсины. — Он показывает пакет. — А ты?

— Мимо шла.

Мы стоим. Он смотрит на грузовики, потом на меня, потом опять на грузовики.

— Это же Минджун, да? — говорит он.

— Да.

— Он тут работает?

— Да.

— Жёстко. — Он думает секунду. — Слушай, а он вообще…

— Не снимай, — говорю я.

Он смотрит на телефон, как будто забыл, что держит его в руке.

— Я не снимал.

— Я знаю. Не снимай.

— Ладно, — говорит он и убирает телефон в карман. — Я нормально. Я просто спросил.

Он уходит с апельсинами. Я возвращаюсь на своё место в тени и жду, пока Минджун освободится.

Он замечает меня, когда идёт за очередной коробкой.

Останавливается. Смотрит секунды три.

Потом подходит к ограждению — не сразу, а вытерев руки о штаны.

— Ты чего здесь?

— Мимо шла.

— Мимо рынка.

— Я живу в двух остановках.

— Ты никогда не ходишь этой дорогой.

— Сегодня пошла.

Он смотрит на пакет у меня в руке: вода, две бутылки, завёрнутые в мокрое полотенце, чтобы не нагрелись, и булочки из брака.

— Уходи, — говорит он.

— Нет.

— Наён.

— Нет.

Он вытирает лицо тыльной стороной ладони и говорит тише:

— Я не хочу, чтобы ты это видела.

— Я уже увидела.

— Тогда я не хочу, чтобы ты стояла и смотрела.

— Я не смотрю, — говорю я. — Я принесла воды.

— У меня есть вода.

— У тебя тёплая.

Он молчит. Из грузовика кричат: «Пак! Ты где?» — он оборачивается и машет рукой: сейчас.

— Пять минут, — говорит он.

Мы садимся на бордюр в тени между двумя поддонами.

Он пьёт холодную воду — сразу половину бутылки, — и я вижу, как у него ходит кадык. Потом вытирает рот и берёт булочку.

— Брак, — говорю я.

— Я понял.

— С корицей.

Он ест. Руки у него в мелких ссадинах, у левой ладони — свежая царапина, залитая чем-то бурым. Он не жалуется. Он вообще не говорит о том, как ему здесь.

— Сколько ты уже? — спрашиваю я.

— Две недели.

— Каждый день?

— Пять дней в неделю. По семь часов.

— Сколько платят?

— Семьдесят пять в день.

Я считаю: семьдесят пять на пять — триста семьдесят пять в неделю. Это больше, чем я зарабатываю в пекарне. Это, наверное, почти закрывает их долг за квартиру на месяц.

— Мог бы сказать, — говорю я.

— Зачем?

— Затем, что это твоя жизнь.

— Это не жизнь, — говорит он спокойно. — Это коробки. Разница в том, что коробки заканчиваются к шести.

Он откусывает ещё раз, смотрит в землю.

— Я не хочу, чтобы ты меня жалела, — говорит он вдруг.

— Я не жалею.

— Все жалеют. Мать жалеет. Соседка жалеет. Тётя в больнице жалела. Даже Минхо жалеет, когда смотрит.

— Я не жалею тебя, — говорю я. — Я тебя вижу. Это разные вещи.

Он поднимает голову.

Я не знаю, что он там ищет — в моём лице, — но он смотрит долго, дольше, чем нужно для ответа.

— В чём разница? — спрашивает он.

— Жалеть — это смотреть и думать: «бедный, как ему тяжело». Видеть — это знать: сколько ты таскаешь, сколько тебе платят, какое у тебя плечо. И всё равно приходят с холодной водой.

— Это жалость с водой.

— Это не жалость, — говорю я. — Это я.

Он молчит.

Потом говорит:

— Мне никто так не говорил.

— Что именно?

— Никто не говорил «я вижу». — Он смотрит на бутылку в руке. — Мать говорит «я всё понимаю». Соседка говорит «я всё видела». Врач сказал «я вас понимаю». Это всё другое.

— Другое, — соглашаюсь я.

— А ты почему не жалеешь?

— Потому что я работаю, — говорю я. — С шестнадцати лет. И я знаю, как это, когда думают, что ты бедная и потому добрая. Меня тоже жалели. Это хуже, чем когда смеются.

Он кивает.

Из грузовика снова кричат. Он встаёт, отряхивает штаны, забирает вторую бутылку — не открывает, убирает в карман.