Страница 34 из 72
Глава 17. Я не жалею. Я вижу
Глава 17. Я не жалею. Я вижу Правило №12. Тяжело — скажи, не терпи.
В июле город становится противнем.
Тридцать три градуса в тени, тени нет, асфальт мягкий, автобусы едут с открытыми окнами, и все, кто может, уезжают к морю. Пекарня работает до двух — Суён сказала, что тесто в такую жару «живёт быстрее, чем мы», — и я прихожу домой в три, занавешиваю окна и ложусь на пол, потому что пол холоднее кровати.
Бабушка в жару не выходит из кухни и варит компот из всего, что находит: из слив, из яблок, из чего-то, что лежит в морозилке с зимы. Компот получается кислый.
— Пей, — говорит она. — В жару надо пить.
— Я пью воду.
— Вода — это не компот.
Монги лежит под столом, растопырив лапы: она тоже понимает, что пол холоднее. Мать уходит на смену в три и возвращается в полночь, и всё лето мы видимся примерно двадцать минут в сутки — на кухне, когда она ест стоя.
Минджун работает на разгрузке.
Об этом я узнаю случайно: он говорит Ханыль по телефону, а она пересказывает мне в чате — «он на рынке, таскает коробки, у него спина», — и добавляет смайлик, потому что ей одиннадцать и она не понимает, что это не смешно.
Он не сказал мне. Мы пишем друг другу каждый день, и он ни разу не написал «разгрузка». Он писал «нормально», «жарко», «сплю».
Рынок в двух остановках от пекарни. Я знаю это место: там продают фрукты, там всегда пахнет рыбой и мокрым картоном.
В четверг в четыре я иду туда.
Я нахожу его сразу.
Разгрузочная площадка за рынком: три грузовика, тенты, поддоны. Народ работает в майках, некоторые — в перчатках, некоторые — без. Минджун в серой футболке, которая потемнела от пота, тащит коробку на плече — на левом, потому что правое он бережёт даже здесь, — и ставит её в штабель.
Я стою в тени за ограждением и смотрю.
Он не знает, что я здесь. Я вижу, как он выпрямляется, как делает движение плечом — вперёд-назад, — как разжимает и сжимает пальцы. Потом берёт следующую коробку.
Между коробками он пьёт из пластиковой бутылки. Вода в ней тёплая: я вижу, как он морщится.
Мне хочется уйти. Это странное чувство: я пришла, чтобы что-то сделать, а теперь понимаю, что любое моё действие здесь будет лишним. Он не звал. Он не сказал. Он не хочет, чтобы это видели.
Я всё равно остаюсь.
За ограждением, у фруктового лотка, стоит парень из 2-4 — тот самый, который в мае спрашивал меня, правда ли мы вместе.
Он смотрит на площадку и держит телефон на уровне груди. Пока не снимает — но держит.
Я подхожу к нему.
— Привет.
— О. Привет.
— Ты чего здесь?
— Апельсины. — Он показывает пакет. — А ты?
— Мимо шла.
Мы стоим. Он смотрит на грузовики, потом на меня, потом опять на грузовики.
— Это же Минджун, да? — говорит он.
— Да.
— Он тут работает?
— Да.
— Жёстко. — Он думает секунду. — Слушай, а он вообще…
— Не снимай, — говорю я.
Он смотрит на телефон, как будто забыл, что держит его в руке.
— Я не снимал.
— Я знаю. Не снимай.
— Ладно, — говорит он и убирает телефон в карман. — Я нормально. Я просто спросил.
Он уходит с апельсинами. Я возвращаюсь на своё место в тени и жду, пока Минджун освободится.
Он замечает меня, когда идёт за очередной коробкой.
Останавливается. Смотрит секунды три.
Потом подходит к ограждению — не сразу, а вытерев руки о штаны.
— Ты чего здесь?
— Мимо шла.
— Мимо рынка.
— Я живу в двух остановках.
— Ты никогда не ходишь этой дорогой.
— Сегодня пошла.
Он смотрит на пакет у меня в руке: вода, две бутылки, завёрнутые в мокрое полотенце, чтобы не нагрелись, и булочки из брака.
— Уходи, — говорит он.
— Нет.
— Наён.
— Нет.
Он вытирает лицо тыльной стороной ладони и говорит тише:
— Я не хочу, чтобы ты это видела.
— Я уже увидела.
— Тогда я не хочу, чтобы ты стояла и смотрела.
— Я не смотрю, — говорю я. — Я принесла воды.
— У меня есть вода.
— У тебя тёплая.
Он молчит. Из грузовика кричат: «Пак! Ты где?» — он оборачивается и машет рукой: сейчас.
— Пять минут, — говорит он.
Мы садимся на бордюр в тени между двумя поддонами.
Он пьёт холодную воду — сразу половину бутылки, — и я вижу, как у него ходит кадык. Потом вытирает рот и берёт булочку.
— Брак, — говорю я.
— Я понял.
— С корицей.
Он ест. Руки у него в мелких ссадинах, у левой ладони — свежая царапина, залитая чем-то бурым. Он не жалуется. Он вообще не говорит о том, как ему здесь.
— Сколько ты уже? — спрашиваю я.
— Две недели.
— Каждый день?
— Пять дней в неделю. По семь часов.
— Сколько платят?
— Семьдесят пять в день.
Я считаю: семьдесят пять на пять — триста семьдесят пять в неделю. Это больше, чем я зарабатываю в пекарне. Это, наверное, почти закрывает их долг за квартиру на месяц.
— Мог бы сказать, — говорю я.
— Зачем?
— Затем, что это твоя жизнь.
— Это не жизнь, — говорит он спокойно. — Это коробки. Разница в том, что коробки заканчиваются к шести.
Он откусывает ещё раз, смотрит в землю.
— Я не хочу, чтобы ты меня жалела, — говорит он вдруг.
— Я не жалею.
— Все жалеют. Мать жалеет. Соседка жалеет. Тётя в больнице жалела. Даже Минхо жалеет, когда смотрит.
— Я не жалею тебя, — говорю я. — Я тебя вижу. Это разные вещи.
Он поднимает голову.
Я не знаю, что он там ищет — в моём лице, — но он смотрит долго, дольше, чем нужно для ответа.
— В чём разница? — спрашивает он.
— Жалеть — это смотреть и думать: «бедный, как ему тяжело». Видеть — это знать: сколько ты таскаешь, сколько тебе платят, какое у тебя плечо. И всё равно приходят с холодной водой.
— Это жалость с водой.
— Это не жалость, — говорю я. — Это я.
Он молчит.
Потом говорит:
— Мне никто так не говорил.
— Что именно?
— Никто не говорил «я вижу». — Он смотрит на бутылку в руке. — Мать говорит «я всё понимаю». Соседка говорит «я всё видела». Врач сказал «я вас понимаю». Это всё другое.
— Другое, — соглашаюсь я.
— А ты почему не жалеешь?
— Потому что я работаю, — говорю я. — С шестнадцати лет. И я знаю, как это, когда думают, что ты бедная и потому добрая. Меня тоже жалели. Это хуже, чем когда смеются.
Он кивает.
Из грузовика снова кричат. Он встаёт, отряхивает штаны, забирает вторую бутылку — не открывает, убирает в карман.