Страница 36 из 72
Глава 18. Ночной Ханган
Глава 18. Ночной Ханган Правило №8. Не ревновать.
Курицу приносит Суджин — целую, в двух коробках, с соусом и солёной редькой.
— Мне дали скидку, — объявляет она. — Потому что я красивая.
— Потому что ты взяла последнюю, — говорит Тэхо.
— Это одно и то же.
Мы сидим на газоне у Хангана, в восточной части, где фонари через каждые двадцать метров и почти нет людей. Август, одиннадцать вечера, вода чёрная, мост вдалеке светится, как ёлка. Ветер с реки: тёплый, но всё-таки ветер.
Нас пятеро: я, Наён, Суджин, Тэхо и Чэён.
Чэён пришла, потому что Суджин позвала — они теперь общаются, — и я весь вечер ловлю себя на том, что не знаю, как себя вести. Она сидит напротив, ест курицу и смеётся над Тэхо. С ней нормально. Просто я знаю то, чего не знают остальные: что она в прошлом году оставила в моём шкафчике бумажку с двумя словами и что я её не забрал.
Я не помню, что там было написано. Помню только, что не забрал.
— Минджун, — говорит Тэхо, — ты самый скучный человек на этом газоне.
— Почему?
— Ты ешь одинаково. Как робот.
— Я ем нормально.
— Вот именно. Нормально. — Он берёт вторую ножку. — Люди должны есть с чувством.
— Какое у тебя чувство к чипсам?
— Нежность.
Наён смеётся. Суджин рассказывает историю про то, как она подстригла брата и он месяц ходил в кепке, и все слушают. Хорошо. Впервые за два года мне не надо считать, кто здесь против меня.
Наён принесла камеру, но не снимает: держит на коленях и не поднимает.
— Ты чего не снимаешь? — спрашивает Тэхо.
— Не хочу портить.
— Что портить?
— Вечер. — Она пожимает плечом. — Если снимать, начинаешь смотреть неправильно. Как будто выбираешь, что оставить.
— Это философия, — говорит Тэхо. — Я такое не понимаю.
— И не надо.
Он кивает с облегчением и возвращается к курице.
Мы едим курицу руками, потому что Суджин забыла салфетки.
— Как можно забыть салфетки? — спрашивает Тэхо.
— Я купила курицу. Это главное.
— Это не главное. Это половина.
— Какая половина?
— Курица — семьдесят процентов, салфетки — тридцать.
— Ты считаешь?
— Я всегда считаю, — говорит Тэхо, и мы с Наён одновременно смотрим на него, потому что эту фразу в нашей компании говорит не он.
Наён смеётся — впервые за вечер, громко.
Я смотрю на неё, наверное, дольше, чем нужно, потому что Тэхо толкает меня в бок:
— Ты чего?
— Ничего.
— Ага, — говорит он. — Ничего.
Чэён встаёт и отходит к воде.
Стоит спиной, смотрит на мост. Через минуту оборачивается и говорит:
— Минджун, иди сюда на минуту.
Суджин поднимает бровь. Я встаю.
Мы стоим у самой воды, на бетонном парапете, метрах в двадцати от газона. Здесь громче: ветер, вода, далёкая музыка из чьей-то машины.
— Я хотела сказать, — говорит Чэён, — чтобы ты не мучился.
— В смысле?
— Ты сегодня весь вечер сидишь как на экзамене. Я знаю, почему. — Она смотрит на воду. — Я не собираюсь ничего делать. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я знаю.
— Что ты знаешь?
— Что ты смотришь на неё.
Я не отвечаю.
— Это нормально, — говорит Чэён спокойно. — Я не в обиде. Я вообще не умею обижаться, это моя проблема. Я хотела сказать другое.
— Что?
— Что я рада. — Она наконец поворачивается. — Правда. Она хорошая. Она на меня смотрит, как на врага, а я не враг. Но я не знаю, как ей это сказать, потому что если я скажу, она решит, что я что-то задумала.
Мы стоим. Ветер задирает ей волосы, она их держит рукой.
— Ты ей сказал? — спрашивает она.
— Что?
— Ты знаешь что.
— Нет.
— Почему?
— Потому что у нас правила, — говорю я. — Двенадцать пунктов. В девятом написано: «влюбился — скажи, решает второй». А в первом: «не влюбляться».
Чэён смеётся — коротко, без злости.
— Это она придумала?
— Первый — она. Двенадцатый — я.
— Двенадцатый какой?
— «Тяжело — скажи, не терпи».
— Ага, — говорит Чэён. — Тогда понятно.
— Что понятно?
— Что ты выбрал правильный пункт и всё равно его не выполняешь. — Она отворачивается к воде. — Ладно. Не буду больше.
— Ты злишься на меня? — спрашиваю я.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем. — Она смотрит на мост. — Знаешь, что самое неприятное? Что ты ничего плохого не сделал. Если бы сделал, было бы легче.
— Легче кому?
— Мне. Тогда бы я могла тебя не любить.
Она говорит это буднично, как про погоду, и я не знаю, куда девать руки.
— Я не умею про такое разговаривать, — говорю я.
— Никто не умеет, — говорит Чэён. — Просто одни делают вид, а другие молчат. Ты молчишь. Это нормально.
Она стоит ещё секунду и говорит, уже уходя:
— Минджун.
— Что?
— Если ты ей не скажешь, скажет кто-нибудь другой. Не я. Просто время.
Она идёт к газону. Я остаюсь у воды ещё на минуту, потому что мне нужно, чтобы лицо стало нормальным.
Когда я возвращаюсь, всё то же — Суджин режет курицу, Тэхо спорит про фильм — только Наён молчит.
Она сидит, поджав колени, и ест редьку, и смотрит не на меня, а на мост.
Я сажусь рядом.
— Ты чего?
— Ничего.
— Устала?
— Да.
Она говорит «да» слишком быстро. Ветер с воды, а она в футболке. Я снимаю куртку и даю ей.
Она берёт. Спасибо не говорит.
— Мы в двадцать минут шли, — говорит Суджин, ни к кому не обращаясь. — Она отошла с ним поговорить. И что?
— Ничего, — говорит Наён.
— Вот и я говорю: ничего.
Тэхо смотрит на нас по очереди, жуёт и молчит, потому что он единственный здесь, кто понимает, что лучше не лезть.
Мы сидим ещё час. Потом Суджин собирает коробки, Тэхо вызывает такси — у него есть приложение и деньги, потому что ему всегда дают на такси, — и мы идём к остановке.
Чэён уезжает первой. Со мной она не прощается отдельно: машет рукой всем сразу, как человек, который умеет не делать из вещей события.
Наён идёт рядом со мной к метро, и всю дорогу молчит.
— Ты правда устала? — спрашиваю я.
— Правда.
— Тогда завтра не приходи к воротам. Я сам приду.
— Хорошо.
Мы доходим до входа. Она отдаёт куртку.
— Спасибо.
— Это по делу, — говорю я.
Она смотрит на меня секунду — и не смеётся, как обычно.
— Спокойной ночи, — говорит она и уходит вниз, в переход.
Я стою у входа в метро ещё минуту, хотя мне нужно в автобус.