Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 72

Она садится на своё место — третья парта, у окна, где ей не мешает солнце, потому что шторы в её ряду всегда задвинуты. И больше не говорит ничего. Ей и не нужно: фраза уже прозвучала, все уже посчитали, кто как одет.

Хэрин никогда не называет меня «дешёвой». Это делают другие. Она только спрашивает — вежливо, участливо, с наклоном головы — и класс сам договаривает за неё.

Первый урок — литература.

Со Сонджэ начинает урок и говорит, что в этом году мы будем читать не по программе, а «по-настоящему», и что он не собирается никого заставлять любить Толстого.

Класс оживляется.

— А что будем делать?

— Читать и говорить.

— А оценки?

— Оценки будут. Куда ж без них.

Он открывает журнал и начинает перекличку. Я слышу свою фамилию и отвечаю «здесь» так тихо, что он переспрашивает.

— Ким Наён?

— Здесь.

Он смотрит на меня секунду — не изучающе, а просто — и переходит к следующей фамилии.

За год никто из учителей не смотрел на меня лишнюю секунду.

Первая перемена.

Коридор пахнет чужими духами и варёной кукурузой из столовой. Я иду к своему шкафчику — двести восемнадцатый, третий ряд снизу — и по дороге слышу всё, что нужно.

— Слушай, а это правда, что она в пекарне работает?

— В пекарне?

— Ну да. У неё же мама… ну, ты поняла.

Я не оборачиваюсь. Открываю дверцу, кладу внутрь вторую пару обуви, забираю учебники. Дверца скрипит — у неё сорвана одна петля, и она это знает, и я это знаю, и мы живём так второй год.

За спиной у меня кто-то пишет на телефоне.

Дело в том, что я действительно работаю. Пекарня «Онги» в двух кварталах от школы, три вечера в неделю и суббота с семи утра. Хозяйка, Пэ Суён, платит честно, кормит бесплатно и спрашивает мало.

Только рассказать об этом нельзя.

Пусть пишут. У меня есть вторая пара обуви, учебники и ещё четыре урока впереди.

В столовой нужно взять поднос.

Обед бесплатный для всех, но рядом стоит буфет, где за деньги, и по подносу видно, кто туда ходит, а кто нет. В прошлом году я две недели покупала в буфете лишнюю булочку — пока не поняла, что внимание к моей булочке вдвое больше, чем к чужой.

Сейчас я приношу еду из дома. Контейнер, рис, яйцо, кимчи — то же, что едят все, только из своей кухни, а не из линии раздачи. Со стороны это выглядит как выбор, а не как нужда. Разница в одну секунду внимания.

Я сажусь с Суджин, в углу у окна, спиной к залу.

— Ты знаешь, что у Джунёна новые кроссовки? — говорит Суджин, разворачивая булку. — Они стоят как мой телефон. Причём он говорит, что это «недорогие».

— Может, для него недорогие.

— Для него и Луна недорогая.

Я смеюсь — через нос, коротко. И тут же вижу, как за два столика от нас Джунён поворачивается и смотрит на мой контейнер.

Он ничего не говорит. Он вообще ничего не говорит: он показывает ложкой на мой рис и поднимает брови — жест, который переводится на человеческий как «надо же, экономия». Хан Битна смеётся — громко, на весь зал, — и на нас оборачиваются.

Я не убираю контейнер. Я продолжаю есть, потому что если я сейчас его уберу, то это будет признанием. Просто ем, и рис почему-то становится безвкусным, хотя утром был нормальный.

Суджин стучит по столу:

— Если ты сейчас встанешь, я тебя ударю.

— Я и не собиралась.

— Вот и правильно.

Мы доедаем. Спиной я чувствую, как на меня смотрят.

После уроков меня окликают у лестницы.

— Ким Наён?

Учитель литературы — Со Сонджэ, наш новый классный. Очки, папка, галстук, который он поправляет каждые две минуты, как будто галстук — отдельный ученик, за которым нужен глаз.

— Да.

— Ты весь день с камерой. — Он кивает на ремень у меня через плечо. — Плёночная?

— Да.

— Работает?

Я думаю секунду.

— Иногда.

Он не смеётся и не делает вид, что поверил. Просто достаёт из папки листок и протягивает двумя руками — так, как у нас подают документы.

— У нас есть журнал и фотолаборатория. Комната под лестницей, красный фонарь, реактивы — всё старое, но живое. Среда, после уроков. Приходи, если интересно. Никто не заставляет.

— Спасибо.

Он кивает и уходит. Я стою с этим «спасибо» в руках, как с чужой вещью.

На листке — расписание клуба, напечатанное на машинке. Внизу от руки дописано: «Если не придёшь — ничего страшного».

Я складываю листок вчетверо и убираю в блокнот.

Потом я поднимаюсь на площадку между третьим и четвёртым этажом. Там окно и никого.

Внизу двор, автобусная остановка, машины, люди. Первый год — вон там, за углом: там всё то же самое, только я была на год глупее и думала, что если молчать, то отстанут.

Я достаю камеру, снимаю двор через стекло: женщину, которая ведёт за руку ребёнка, охранника в будке, мальчика, который стоит у забора и ждёт кого-то. Три кадра. Плёнка кончится на двадцать восьмом, и я знаю, на каком именно.

Потом я достаю телефон и открываю общий чат.

В чате — фотография: мой контейнер, снятый со спины, с подписью «домашняя кухня». Под ней семнадцать ответов.

Я смотрю на неё ровно столько, сколько нужно, чтобы не заплакать на площадке. Потом убираю телефон, поправляю ремень камеры и спускаюсь вниз.

По дороге домой я захожу в круглосуточный.

Мне нужен хлеб — бабушка просила, — и я беру не самый дешёвый, а тот, который нормальный: я знаю, где на полке лежит вчерашний, его сдвигают вперёд, и если брать с заднего ряда, попадается свежий.

Продавец в наушниках, как всегда. Он пробивает хлеб и спрашивает:

— Пакет?

— Нет.

— Как хочешь.

Я выхожу и вижу через окно, как он снимает один наушник и смотрит на улицу, и на секунду он выглядит не продавцом, а человеком, которому скучно.

Я запоминаю этот кадр. Может, потом сниму.

Потому что всё понятно. Она не забыла. Она ждала.

Она ждала три месяца, чтобы сказать мне «Наён-а» таким голосом, каким говорят «я скучала».

Вечером мать приходит в одиннадцать и ест стоя.

— Как первый день?

— Нормально.

— Нормально — это как?

— Как в прошлом году.

Она кивает, дожёвывает и говорит:

— Значит, нормально.

Она уходит в комнату. Я остаюсь на кухне и мою её тарелку, потому что она всегда оставляет её в раковине — не из лени, а потому что к тому времени уже спит на ходу.