Страница 3 из 72
Она садится на своё место — третья парта, у окна, где ей не мешает солнце, потому что шторы в её ряду всегда задвинуты. И больше не говорит ничего. Ей и не нужно: фраза уже прозвучала, все уже посчитали, кто как одет.
Хэрин никогда не называет меня «дешёвой». Это делают другие. Она только спрашивает — вежливо, участливо, с наклоном головы — и класс сам договаривает за неё.
Первый урок — литература.
Со Сонджэ начинает урок и говорит, что в этом году мы будем читать не по программе, а «по-настоящему», и что он не собирается никого заставлять любить Толстого.
Класс оживляется.
— А что будем делать?
— Читать и говорить.
— А оценки?
— Оценки будут. Куда ж без них.
Он открывает журнал и начинает перекличку. Я слышу свою фамилию и отвечаю «здесь» так тихо, что он переспрашивает.
— Ким Наён?
— Здесь.
Он смотрит на меня секунду — не изучающе, а просто — и переходит к следующей фамилии.
За год никто из учителей не смотрел на меня лишнюю секунду.
Первая перемена.
Коридор пахнет чужими духами и варёной кукурузой из столовой. Я иду к своему шкафчику — двести восемнадцатый, третий ряд снизу — и по дороге слышу всё, что нужно.
— Слушай, а это правда, что она в пекарне работает?
— В пекарне?
— Ну да. У неё же мама… ну, ты поняла.
Я не оборачиваюсь. Открываю дверцу, кладу внутрь вторую пару обуви, забираю учебники. Дверца скрипит — у неё сорвана одна петля, и она это знает, и я это знаю, и мы живём так второй год.
За спиной у меня кто-то пишет на телефоне.
Дело в том, что я действительно работаю. Пекарня «Онги» в двух кварталах от школы, три вечера в неделю и суббота с семи утра. Хозяйка, Пэ Суён, платит честно, кормит бесплатно и спрашивает мало.
Только рассказать об этом нельзя.
Пусть пишут. У меня есть вторая пара обуви, учебники и ещё четыре урока впереди.
В столовой нужно взять поднос.
Обед бесплатный для всех, но рядом стоит буфет, где за деньги, и по подносу видно, кто туда ходит, а кто нет. В прошлом году я две недели покупала в буфете лишнюю булочку — пока не поняла, что внимание к моей булочке вдвое больше, чем к чужой.
Сейчас я приношу еду из дома. Контейнер, рис, яйцо, кимчи — то же, что едят все, только из своей кухни, а не из линии раздачи. Со стороны это выглядит как выбор, а не как нужда. Разница в одну секунду внимания.
Я сажусь с Суджин, в углу у окна, спиной к залу.
— Ты знаешь, что у Джунёна новые кроссовки? — говорит Суджин, разворачивая булку. — Они стоят как мой телефон. Причём он говорит, что это «недорогие».
— Может, для него недорогие.
— Для него и Луна недорогая.
Я смеюсь — через нос, коротко. И тут же вижу, как за два столика от нас Джунён поворачивается и смотрит на мой контейнер.
Он ничего не говорит. Он вообще ничего не говорит: он показывает ложкой на мой рис и поднимает брови — жест, который переводится на человеческий как «надо же, экономия». Хан Битна смеётся — громко, на весь зал, — и на нас оборачиваются.
Я не убираю контейнер. Я продолжаю есть, потому что если я сейчас его уберу, то это будет признанием. Просто ем, и рис почему-то становится безвкусным, хотя утром был нормальный.
Суджин стучит по столу:
— Если ты сейчас встанешь, я тебя ударю.
— Я и не собиралась.
— Вот и правильно.
Мы доедаем. Спиной я чувствую, как на меня смотрят.
После уроков меня окликают у лестницы.
— Ким Наён?
Учитель литературы — Со Сонджэ, наш новый классный. Очки, папка, галстук, который он поправляет каждые две минуты, как будто галстук — отдельный ученик, за которым нужен глаз.
— Да.
— Ты весь день с камерой. — Он кивает на ремень у меня через плечо. — Плёночная?
— Да.
— Работает?
Я думаю секунду.
— Иногда.
Он не смеётся и не делает вид, что поверил. Просто достаёт из папки листок и протягивает двумя руками — так, как у нас подают документы.
— У нас есть журнал и фотолаборатория. Комната под лестницей, красный фонарь, реактивы — всё старое, но живое. Среда, после уроков. Приходи, если интересно. Никто не заставляет.
— Спасибо.
Он кивает и уходит. Я стою с этим «спасибо» в руках, как с чужой вещью.
На листке — расписание клуба, напечатанное на машинке. Внизу от руки дописано: «Если не придёшь — ничего страшного».
Я складываю листок вчетверо и убираю в блокнот.
Потом я поднимаюсь на площадку между третьим и четвёртым этажом. Там окно и никого.
Внизу двор, автобусная остановка, машины, люди. Первый год — вон там, за углом: там всё то же самое, только я была на год глупее и думала, что если молчать, то отстанут.
Я достаю камеру, снимаю двор через стекло: женщину, которая ведёт за руку ребёнка, охранника в будке, мальчика, который стоит у забора и ждёт кого-то. Три кадра. Плёнка кончится на двадцать восьмом, и я знаю, на каком именно.
Потом я достаю телефон и открываю общий чат.
В чате — фотография: мой контейнер, снятый со спины, с подписью «домашняя кухня». Под ней семнадцать ответов.
Я смотрю на неё ровно столько, сколько нужно, чтобы не заплакать на площадке. Потом убираю телефон, поправляю ремень камеры и спускаюсь вниз.
По дороге домой я захожу в круглосуточный.
Мне нужен хлеб — бабушка просила, — и я беру не самый дешёвый, а тот, который нормальный: я знаю, где на полке лежит вчерашний, его сдвигают вперёд, и если брать с заднего ряда, попадается свежий.
Продавец в наушниках, как всегда. Он пробивает хлеб и спрашивает:
— Пакет?
— Нет.
— Как хочешь.
Я выхожу и вижу через окно, как он снимает один наушник и смотрит на улицу, и на секунду он выглядит не продавцом, а человеком, которому скучно.
Я запоминаю этот кадр. Может, потом сниму.
Потому что всё понятно. Она не забыла. Она ждала.
Она ждала три месяца, чтобы сказать мне «Наён-а» таким голосом, каким говорят «я скучала».
Вечером мать приходит в одиннадцать и ест стоя.
— Как первый день?
— Нормально.
— Нормально — это как?
— Как в прошлом году.
Она кивает, дожёвывает и говорит:
— Значит, нормально.
Она уходит в комнату. Я остаюсь на кухне и мою её тарелку, потому что она всегда оставляет её в раковине — не из лени, а потому что к тому времени уже спит на ходу.