Страница 2 из 72
Глава 1. Первый день
Глава 1. Первый день Правило №11. Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен.
— Ты идёшь или позируешь?
Бабушка стоит в дверях кухни с полотенцем на плече и смотрит на меня так, как смотрят на человека, который в третий раз перекладывает из рюкзака в рюкзак одни и те же тетради.
— Я проверяю, — говорю я. — Вдруг чего-то нет.
— Чего нет?
— Не знаю. Вот и проверяю.
Монги, которая по утрам считает своим долгом проводить меня до двери, садится у моих ног и зевает.
— Ешь. — Бабушка ставит передо мной тарелку. — Во втором году ты, говорят, будешь умнее.
— Говорят.
— Ну и молодец.
Мама ушла в пять сорок — смена в химчистке начинается раньше, чем просыпается половина города. На столе после неё осталось: записка «рис в кастрюле, не забудь», кружка с недопитым чаем и влажное пятно от стакана, которое она вытирает всегда и всегда не до конца.
Я открываю блокнот. В нём двадцать девять страниц, из них одиннадцать — списки. Последний выглядит так:
Что нельзя делать во втором году
1. Носить эту кофту два дня подряд.
2. Говорить, где работаю.
3. Смеяться первой.
4. Смотреть Хэрин в глаза дольше секунды.
5. Забывать, что они всё помнят.
Пятый пункт — самый главный. В первый день нового учебного года кажется, что вместе с прошлым годом закончилось всё, что в нём было: оценки, ссоры, слухи. Так пишут в книгах, так говорят учителя, такую фразу я слышала раз пятьсот. На самом деле школа — это один длинный коридор, из которого не выйти: ты просто переходишь в следующий класс, а список тех, кто тебя знает, никуда не девается. Он даже растёт.
Я дописываю шестой пункт: «Не надеяться». Потом вычёркиваю, потому что глупо. Потом дописываю обратно и ставлю рядом маленький плюс, потому что хоть что-то в этом мире должно быть честным.
Бабушка ставит передо мной чашку с чаем — не спрашивая — и садится напротив.
— Ты чего в школу как на войну собираешься?
— Я не собираюсь. Я проверяю.
— Ты вчера два раза проверяла.
— Сегодня важный день.
— Каждый день важный, — говорит она. — Если каждый день важный, то никакой не важный.
Она права, и я не знаю, как это оспорить, поэтому молчу и пью чай.
Монги садится у моих ног. Бабушка кивает в её сторону и говорит:
— И эта туда же. Провожает.
— Она просто хочет сосиску.
— Хочет. Но провожает тоже.
Я беру рюкзак. У двери бабушка говорит:
— Наён.
— Что?
— Если что — ты мне скажи.
— Скажу.
Я вру. Я знаю, что вру, и она знает, что я вру, и мы обе делаем вид, что это нормально: у нас в семье так принято — предупреждать и не говорить.
Метро в семь двадцать — это отдельный жанр. Люди стоят так плотно, что можно не держаться за поручень: тебя держат с четырёх сторон. Я слушаю, как две девчонки из соседней школы обсуждают расписание хагвонов. У одной четыре занятия в неделю, у другой пять, и обе убеждены, что им повезло: у Ким из 2-7 будет шесть.
Про хагвоны я знаю три вещи. Они дорогие. В них всё объясняют заново, тем же людям, которым объяснили в школе. И если ты в них не ходишь, то ты не «занимаешься», а «отстаёшь» — даже если у тебя лучшие оценки в классе.
Всю дорогу я держусь за камеру в кармане, как держатся за ключи.
Напротив меня сидит женщина с коробкой на коленях. В коробке — пирожные, перевязанные лентой, и она всю дорогу держит её двумя руками, как держат что-то, что нельзя уронить.
Рядом мальчик лет семи ест булку и крошит на пол. Мать не смотрит: она в телефоне.
Я думаю: если бы я была фотографом, я бы сняла эту женщину с коробкой. У неё лицо человека, который едет поздравлять и боится опоздать.
Я не снимаю. Смотрю и запоминаю.
На входе в школу висит стенд — тот же самый, что и год назад, с той же трещиной в стекле. Под стеклом списки: 2-1, 2-2, 2-3, 2-4, 2-5, 2-6. Кто-то рядом говорит: «О, ты в 2-6, повезло», и я понимаю, что про эту школу не знаю ровно ничего: откуда везение, в чём состав классов, кто решает.
Я ищу себя. Палец идёт по строчкам: Ким Наён — 2-1. Потом ещё раз, чтобы убедиться.
Список 2-1 я читаю как список свидетелей. Чхве Хэрин — третья строка. Хан Битна — седьмая. Кан Джунён — десятый. Остальные — тридцать два, которые в прошлом году не делали ничего плохого, потому что ничего и не делали.
Тридцать два нормальных и трое, которых хватит.
В классе пахнет мелом и мокрой тряпкой. Окна выходят на восток, солнце бьёт в первый ряд, и люди, которым достались места у окна, уже щурятся.
У окна, в дальнем ряду, сидит Син Юри. Туда солнце уже не достаёт, и она единственная не щурится — просто пишет дальше. Отличница: приходит первой, уходит последней.
Я сажусь в средний ряд, у прохода. Причина простая: отсюда видно всех, а меня видно меньше — если сидеть прямо и не поворачиваться. Суджин, которая приходит через две минуты и падает на место за мной, называет это «тактическим расположением».
— Ты похожа на шпиона, — говорит она. — На шпиона, который плохо выспался.
— Спасибо.
— Всегда пожалуйста. Как каникулы?
— Как каникулы.
Суджин — единственный человек, который в прошлом году разговаривал со мной без подготовки. Я не знаю, зачем ей это; я спрашивала один раз, она сказала «мне скучно».
Входит классный руководитель — молодой, в очках, с папкой, на которой написано «2-1, литература, Со Сонджэ». Он кладёт папку на стол, поправляет очки и говорит:
— Ну что. Поздравляю. Первый год все пережили, значит, второй переживём тоже.
Класс смеётся, потому что так принято.
И в этот момент входит Хэрин.
Она не опаздывает — она приходит тогда, когда нужно, чтобы её увидели. Пиджак без единой складки, волосы идеально прямые, туфли блестят так, будто их вытирают по утрам. Она останавливается в дверях, оглядывает класс и улыбается.
Я знаю эту улыбку. Так улыбаются врачи, когда входят с результатами.
— Наён-а!
Вот и всё. Двадцать метров класса, тридцать пять человек, первая минута второго года — и она уже здесь.
— Ты такая… — Хэрин делает паузу ровно той длины, какая нужна. — Уставшая. Ты на каникулах работала?
Класс поворачивается. Не весь: те, кто поумнее, смотрят в парту, но таких мало.
— Я отдыхала, — говорю я.
— Наверное, в деревне? У бабушки?
— В городе.
— А. Ну да.