Страница 24 из 72
Глава 12. Бракованные булочки
Глава 12. Бракованные булочки Правило №5. Подарки — не дороже пяти тысяч вон.
Фотомагазин на углу закрывается в восемь, и я успеваю за десять минут до закрытия.
Внутри пахнет пылью и чем-то химическим. На витрине — три плёночные камеры, все с ценниками, написанными от руки; одна, судя по цене, стоит как наш холодильник. Хозяин — мужчина в свитере, который, судя по всему, не выходил из этого магазина с девяностых, — поднимает голову.
— Ты ко мне первый раз, — говорит он.
— Да.
— Я тут двадцать два года. Плёнку берут всё реже. — Он вытирает руки о свитер. — Но берут.
— Плёнка?
— Да.
— Тридцать пятка?
— Да.
Он достаёт из-под стекла коробку. Я знаю, что ей нужна эта: она один раз говорила, что берёт только такую, потому что «другая даёт зелёный».
— Двенадцать тысяч.
Двенадцать тысяч вон — это больше, чем правило номер пять. Больше в два с половиной раза.
— А есть дешевле?
Он смотрит на меня так, как смотрят на человека, который пришёл в магазин за хлебом и спрашивает, нет ли хлеба подешевле.
— Есть китайская. Восемь. Но она даёт зелёный.
— Беру китайскую.
— Не советую.
— Беру.
Он пожимает плечами и даёт коробку. Я отдаю деньги, выхожу и стою под козырьком.
Восемь тысяч — тоже больше пяти. Правило нарушено в любом случае. Я думаю минуту, потом возвращаюсь и меняю китайскую на ту, которую она берёт.
Двенадцать тысяч. У меня остаётся три тысячи на неделю: проезд я уже оплатил, обед в школе бесплатный, и я ем дома.
Я кладу коробку во внутренний карман, туда, где раньше лежала тетрадь.
В пекарне горит свет и пахнет так, что у меня сжимается что-то под рёбрами.
Я не знал, что пекарня — это не про хлеб, а про запах. На улице его нет, он живёт только внутри: тёплый, дрожжевой, с корицей. Когда открываешь дверь, колокольчик звенит, и этот запах накрывает — и становится спокойно, как в детстве, которого я почти не помню.
Наён стоит за прилавком в фартуке, у неё на щеке мука. За стойкой — хозяйка: небольшая женщина лет пятидесяти с руками, которые явно работают больше, чем отдыхают.
— Здравствуйте, — говорит она, не спрашивая, кто я.
— Здравствуйте.
— Минджун, — говорит Наён. Это не вопрос и не представление. Она просто сообщает факт.
Хозяйка смотрит на меня секунду ровно, как смотрят на ценник.
— Пэ Суён, — говорит она. — Садись.
— Я не…
— Садись. У нас есть брак.
Она выкладывает на стол бумажный пакет: три булочки, одна с трещиной, две просто кривые.
— Это нельзя продавать, — объясняет Суён. — Но и выбросить нельзя. Ешь.
Я сажусь на высокий стул у окна. Булочка тёплая. Я ем и молчу, потому что не знаю, что здесь говорят.
Потом Наён показывает, как ставить булочки.
— Ближе к окну, — говорит она. — Свет делает их дороже.
— Это правда?
— Нет. Но берут чаще.
Она даёт мне противень, и я переношу его к витрине. Булочки пахнут так, что у меня кружится голова: я не ел с утра.
— Ты не ел, — говорит она.
— Ел.
— Ты не ел. — Она берёт одну и даёт мне. — Ешь. Это брак.
— Они ровные.
— Значит, будет брак по решению продавца.
Я ем. Суён из подсобки говорит:
— Это я слышала.
— И что? — спрашивает Наён.
— Ничего, — говорит Суён. — Правильно сделала.
— Ты её в школу провожаешь? — спрашивает Суён.
— Да.
— Хорошо. — Она вытирает стол. — А то она всё время одна.
— Я не одна, — говорит Наён.
— Одна, — говорит Суён спокойно. — Я год смотрю. Одна.
— Она в прошлом году два раза приходила с температурой, — говорит Суён уже из подсобки, но слышно хорошо. — Я говорю: иди домой. Она говорит: смена.
— Суён, — говорит Наён.
— Что «Суён». Это правда.
Она выходит с противнем и ставит его на стол.
— Ты, — говорит она мне, — если она заболеет, скажешь мне. Я её отпущу.
Пока Наён убирает, Суён разговаривает со мной.
— Ты в каком классе?
— Во втором.
— В третьем будешь?
— Буду.
— Значит, экзамены. — Она вытирает прилавок. — У сына моего тоже были. Он месяц не разговаривал.
— Почему?
— Потому что голова занята. — Она пожимает плечом. — Ты не думай, что это про тебя. Это у всех.
Она ставит передо мной ещё булочку — не из брака, а нормальную.
— Это не брак, — говорю я.
— Я знаю.
— Я не просил.
— Ты и не должен просить. — Она уходит в подсобку. — Ты просто ешь.
Мы остаёмся вдвоём.
Дверь звенит, и входит Суджин.
— О, — говорит она, увидев меня. — Я так и знала.
— Что ты знала?
— Что ты тут. Ты в последнее время всегда тут. — Она подходит к прилавку. — Мне три с корицей. И компот.
Наён откладывает булочки. Суджин расплачивается и садится за соседний столик — не с нами, а рядом, ровно на таком расстоянии, чтобы всё видеть и делать вид, что не смотрит.
— Вы не мешайте, — говорит она. — Я тут по делу.
— Какое у тебя дело?
— Ем.
Она ест и читает что-то в телефоне. Через пять минут уходит, а на столе остаётся компот, который она не открыла.
— Это она специально, — говорит Наён.
— Что?
— Компот. Она оставила его для тебя. У неё всегда так: делает вид, что забыла.
Я отдаю плёнку, когда она снимает фартук.
— Вот.
Наён смотрит на коробку. Потом на меня. Потом опять на коробку.
— Сколько она стоит?
— Не помню.
— Минджун.
— Двенадцать.
— Правило пять.
— Пять тысяч. Я знаю.
— То есть ты купил её, зная, что нарушаешь правило.
— Да.
— И ты думал, что я возьму?
— Нет. — Я засовываю руки в карманы. — Я думал, что ты откажешься, и тогда она будет лежать у меня.
Она молчит. Потом берёт коробку и убирает в рюкзак — быстро, чтобы не передумать.
— Я верну, — говорит она.
— Не вернёшь.
— Верну. У меня смена в субботу.
— Хорошо.
Мы оба знаем, что она не вернёт. И оба знаем, что я знаю.
Она запирает дверь, выключает витрину, и мы остаёмся в полупустой пекарне: только лампа над прилавком и свет от улицы.
— Ты не уходишь, — говорит она.
— Уже.
— Ты двадцать минут не уходишь.
— Я греюсь.
— Правило четыре. Людные места, не дольше двух часов.
— Тут нет людей.
— Тут вообще никого, — говорит она. — Это хуже всего.