Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 24 из 72

Глава 12. Бракованные булочки

Глава 12. Бракованные булочки Правило №5. Подарки — не дороже пяти тысяч вон.

Фотомагазин на углу закрывается в восемь, и я успеваю за десять минут до закрытия.

Внутри пахнет пылью и чем-то химическим. На витрине — три плёночные камеры, все с ценниками, написанными от руки; одна, судя по цене, стоит как наш холодильник. Хозяин — мужчина в свитере, который, судя по всему, не выходил из этого магазина с девяностых, — поднимает голову.

— Ты ко мне первый раз, — говорит он.

— Да.

— Я тут двадцать два года. Плёнку берут всё реже. — Он вытирает руки о свитер. — Но берут.

— Плёнка?

— Да.

— Тридцать пятка?

— Да.

Он достаёт из-под стекла коробку. Я знаю, что ей нужна эта: она один раз говорила, что берёт только такую, потому что «другая даёт зелёный».

— Двенадцать тысяч.

Двенадцать тысяч вон — это больше, чем правило номер пять. Больше в два с половиной раза.

— А есть дешевле?

Он смотрит на меня так, как смотрят на человека, который пришёл в магазин за хлебом и спрашивает, нет ли хлеба подешевле.

— Есть китайская. Восемь. Но она даёт зелёный.

— Беру китайскую.

— Не советую.

— Беру.

Он пожимает плечами и даёт коробку. Я отдаю деньги, выхожу и стою под козырьком.

Восемь тысяч — тоже больше пяти. Правило нарушено в любом случае. Я думаю минуту, потом возвращаюсь и меняю китайскую на ту, которую она берёт.

Двенадцать тысяч. У меня остаётся три тысячи на неделю: проезд я уже оплатил, обед в школе бесплатный, и я ем дома.

Я кладу коробку во внутренний карман, туда, где раньше лежала тетрадь.

В пекарне горит свет и пахнет так, что у меня сжимается что-то под рёбрами.

Я не знал, что пекарня — это не про хлеб, а про запах. На улице его нет, он живёт только внутри: тёплый, дрожжевой, с корицей. Когда открываешь дверь, колокольчик звенит, и этот запах накрывает — и становится спокойно, как в детстве, которого я почти не помню.

Наён стоит за прилавком в фартуке, у неё на щеке мука. За стойкой — хозяйка: небольшая женщина лет пятидесяти с руками, которые явно работают больше, чем отдыхают.

— Здравствуйте, — говорит она, не спрашивая, кто я.

— Здравствуйте.

— Минджун, — говорит Наён. Это не вопрос и не представление. Она просто сообщает факт.

Хозяйка смотрит на меня секунду ровно, как смотрят на ценник.

— Пэ Суён, — говорит она. — Садись.

— Я не…

— Садись. У нас есть брак.

Она выкладывает на стол бумажный пакет: три булочки, одна с трещиной, две просто кривые.

— Это нельзя продавать, — объясняет Суён. — Но и выбросить нельзя. Ешь.

Я сажусь на высокий стул у окна. Булочка тёплая. Я ем и молчу, потому что не знаю, что здесь говорят.

Потом Наён показывает, как ставить булочки.

— Ближе к окну, — говорит она. — Свет делает их дороже.

— Это правда?

— Нет. Но берут чаще.

Она даёт мне противень, и я переношу его к витрине. Булочки пахнут так, что у меня кружится голова: я не ел с утра.

— Ты не ел, — говорит она.

— Ел.

— Ты не ел. — Она берёт одну и даёт мне. — Ешь. Это брак.

— Они ровные.

— Значит, будет брак по решению продавца.

Я ем. Суён из подсобки говорит:

— Это я слышала.

— И что? — спрашивает Наён.

— Ничего, — говорит Суён. — Правильно сделала.

— Ты её в школу провожаешь? — спрашивает Суён.

— Да.

— Хорошо. — Она вытирает стол. — А то она всё время одна.

— Я не одна, — говорит Наён.

— Одна, — говорит Суён спокойно. — Я год смотрю. Одна.

— Она в прошлом году два раза приходила с температурой, — говорит Суён уже из подсобки, но слышно хорошо. — Я говорю: иди домой. Она говорит: смена.

— Суён, — говорит Наён.

— Что «Суён». Это правда.

Она выходит с противнем и ставит его на стол.

— Ты, — говорит она мне, — если она заболеет, скажешь мне. Я её отпущу.

Пока Наён убирает, Суён разговаривает со мной.

— Ты в каком классе?

— Во втором.

— В третьем будешь?

— Буду.

— Значит, экзамены. — Она вытирает прилавок. — У сына моего тоже были. Он месяц не разговаривал.

— Почему?

— Потому что голова занята. — Она пожимает плечом. — Ты не думай, что это про тебя. Это у всех.

Она ставит передо мной ещё булочку — не из брака, а нормальную.

— Это не брак, — говорю я.

— Я знаю.

— Я не просил.

— Ты и не должен просить. — Она уходит в подсобку. — Ты просто ешь.

Мы остаёмся вдвоём.

Дверь звенит, и входит Суджин.

— О, — говорит она, увидев меня. — Я так и знала.

— Что ты знала?

— Что ты тут. Ты в последнее время всегда тут. — Она подходит к прилавку. — Мне три с корицей. И компот.

Наён откладывает булочки. Суджин расплачивается и садится за соседний столик — не с нами, а рядом, ровно на таком расстоянии, чтобы всё видеть и делать вид, что не смотрит.

— Вы не мешайте, — говорит она. — Я тут по делу.

— Какое у тебя дело?

— Ем.

Она ест и читает что-то в телефоне. Через пять минут уходит, а на столе остаётся компот, который она не открыла.

— Это она специально, — говорит Наён.

— Что?

— Компот. Она оставила его для тебя. У неё всегда так: делает вид, что забыла.

Я отдаю плёнку, когда она снимает фартук.

— Вот.

Наён смотрит на коробку. Потом на меня. Потом опять на коробку.

— Сколько она стоит?

— Не помню.

— Минджун.

— Двенадцать.

— Правило пять.

— Пять тысяч. Я знаю.

— То есть ты купил её, зная, что нарушаешь правило.

— Да.

— И ты думал, что я возьму?

— Нет. — Я засовываю руки в карманы. — Я думал, что ты откажешься, и тогда она будет лежать у меня.

Она молчит. Потом берёт коробку и убирает в рюкзак — быстро, чтобы не передумать.

— Я верну, — говорит она.

— Не вернёшь.

— Верну. У меня смена в субботу.

— Хорошо.

Мы оба знаем, что она не вернёт. И оба знаем, что я знаю.

Она запирает дверь, выключает витрину, и мы остаёмся в полупустой пекарне: только лампа над прилавком и свет от улицы.

— Ты не уходишь, — говорит она.

— Уже.

— Ты двадцать минут не уходишь.

— Я греюсь.

— Правило четыре. Людные места, не дольше двух часов.

— Тут нет людей.

— Тут вообще никого, — говорит она. — Это хуже всего.