Страница 23 из 72
Я решаю всё за сорок минут и потом сижу и проверяю, потому что выходить нельзя. Рядом девочка из 3-1 наклоняется к соседу — учительница видит это и не подходит.
После экзамена Суджин выходит бледная.
— Всё, — говорит она. — Я не решила шестую.
— Решила.
— Не решила.
— У тебя ответ минус три?
— Минус три.
— Значит, решила.
Она вдруг начинает смеяться.
— Я тебя люблю, — говорит она. — Ты знаешь об этом?
У окна стоит Син Юри со своим черновиком, и к ней идут сверяться: сначала двое из нашего класса, потом трое из 2-4. Она отвечает коротко, и никто не спорит — если Юри сказала «минус три», значит, минус три. К ней так во всех предметах: ей верят до ответа.
В пятницу нас видит Со Сонджэ.
Он заходит в библиотеку за книгой, видит нас за вторым столом — наши головы над одним учебником, — и не подходит. У выхода он говорит что-то библиотекарю, и та смеётся.
На следующем уроке литературы он читает вслух сочинение без имени. Про брата, море и человека, который не идёт домой, потому что дома надо быть сильным.
Класс слушает. Минджун смотрит в парту и держит ручку так, как держат её, когда готовы стереть всё до дырки.
— Хорошая работа, — говорит Со Сонджэ и складывает лист. — Оценка не важна. Это написано человеком.
После урока я нахожу Минджуна на площадке между третьим и четвёртым этажом — теперь это тоже наше место, не только крыша.
— Ты злился, — говорю я.
— Нет.
— Ты держал ручку, как будто хотел её сломать.
— Она у меня течёт.
— Вторая за месяц?
Он молчит.
— Почему ты злишься, когда у тебя получается?
— Потому что это не должно получаться, — говорит он. — Я не умею в это. Я умею считать. Меня учили считать, а не писать про море.
— Тогда почему получилось?
Он смотрит в окно. Во дворе младшие гоняют мяч, у кого-то слетает кроссовок, все смеются.
— Потому что я знаю, как это, — говорит он. — Про дом, где надо быть сильным.
Мы стоим ещё немного. Потом звенит звонок, и он идёт в класс, а я остаюсь на площадке, потому что у меня окно.
После уроков — смена.
Пэ Суён сегодня разговорчивая: у неё, оказывается, сын учился в нашей школе.
— Он тоже в мае с ума сходил, — говорит она, выкладывая булочки. — Не спал, пил вот эти свои банки. А потом сдал, поступил и сказал: «Мама, я не помню ни одного вопроса».
— И что?
— И ничего. Живой, работает. — Она вытирает руки. — Экзамен — это не жизнь, Наён. Это май.
Я киваю. Мне нравится, что она говорит это не как учительница, а как человек, который видел май четыре раза.
— Ты у нас девочка тихая, — говорит она вдруг. — Но с этой недели какая-то тёплая.
— Тёплая?
— Ходишь и улыбаешься. Из-за математики, что ли?
— Из-за математики.
Дома бабушка спрашивает:
— Как экзамен?
— Нормально.
— Нормально — это «пять»?
— Нормально — это «нормально».
— У нас в моё время за «нормально» давали три.
— У вас в твоё время и школы были другие.
— Школы были те же, — говорит бабушка. — Учителя были злее.
Бабушка смотрит на мои тетради.
— Ты чего в школу как на работу?
— Экзамены.
— Экзамены, — повторяет она. — У нас в моё время экзамены были раз в год. И то не у всех.
— У нас тоже.
— У вас каждый день.
Она садится напротив.
— Ты бы отдохнула.
— Потом.
— Когда «потом»?
— В июне.
— В июне будет другое «потом», — говорит бабушка. — Так и живут.
Она уходит, а я думаю, что она права, и всё равно продолжаю.
Дома мать спрашивает про экзамены — впервые за год.
— Как дела в школе?
— Нормально.
— Совсем нормально?
— Пять предметов нормально, математика хуже.
Она кивает и вытирает стол, хотя стол чистый.
— Хочешь репетитора?
Мы обе знаем ответ. Она спрашивает, потому что должна спросить, а я отвечаю, потому что должна ответить.
— Не хочу.
— Ну и правильно, — говорит она быстро. — Они всё равно ничего не дают.
Она уходит в ванную, и я слышу, как вода идёт дольше, чем нужно.
Вечером я открываю тетрадь, чтобы делать домашнее по математике.
На шестой задаче я останавливаюсь, беру ластик — и не стираю. Обвожу ошибку кружком, как делают учителя, и пишу сбоку: «проверить».
Потом сижу над этой мелочью минуту, наверное.
Мне нравится, что это не я придумала. Это его способ. Теперь и мой.