Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 72

Глава 11. Уроки

Глава 11. Уроки Правило №3. Сообщения — только по делу. Стикеры, сердечки и «доброе утро» запрещены.

В мае школа сходит с ума.

Экзамены — первое, о чём говорят утром, последнее, о чём говорят вечером, и единственное, что происходит между. Классы пахнут валерианой и кофе из автомата, у доски висит расписание консультаций, по коридорам ходят люди с распечатками и лицами. Суджин третий день пьёт энергетик, который ей запрещены, и говорит, что у неё «сердце как у колибри».

Мне экзамены не страшны. У меня по всем предметам нормально, кроме математики, — а математика в этом году стала моей личной проблемой, потому что в апреле мы писали пробный, и я получила шесть из десяти, хотя раньше ниже восьми не опускалась.

Причина простая: я перестала готовиться. У меня теперь есть утро, вечер и один человек, из-за которого всё это перестало помещаться в расписание.

Об этом я, разумеется, никому не говорю.

В классе об этом говорят все.

— Ты записалась на консультацию по математике? — спрашивает Суджин, не поднимая головы от распечатки.

— Нет.

— Почему?

— Я занимаюсь сама.

— Сама. — Она поднимает голову. — С кем?

— «Сама» — это без кого.

— Ага, — говорит Суджин и возвращается к распечатке, потому что она не дура и не хочет ссориться.

Битна на первой парте обсуждает с кем-то репетитора: «Он берёт триста за час, но он реально готовит». Триста тысяч вон за час. Я считаю: это восемь моих смен в пекарне. Девять, если считать дорогу.

На той неделе Битна пробует старое — вполголоса, через два ряда, про то, что кое-кто «готовится к экзаменам, ага, вдвоём». Год назад за этим следили бы двадцать человек. Сейчас никто не поднимает голов от распечаток, и из первого ряда кто-то, не оборачиваясь, говорит: «Битна, тише». Вот и всё: нападка умерла не потому, что её отразили, а потому, что за ней не стали следить.

Мы занимаемся в библиотеке, за вторым столом у окна. Тут уже не десять человек, а двадцать; библиотекарь Ким Сонхи поставила дополнительный стул у своего стола и не поднимает головы.

Сегодня математика.

Минджун объясняет мне производные — ту самую тему, которую он сам пропустил в феврале и выучил в марте по видео в телефоне. Он объясняет странно: не по учебнику, а как спортсмен.

— Смотри, — говорит он. — Производная — это скорость. Не расстояние, а скорость. Если график — это дорожка, то производная — это секундомер. Ты смотришь не на то, где ты, а на то, как быстро меняется место.

— А зачем мне секундомер?

— Затем, что по нему видно, где ты ускоряешься, а где встаёшь.

Он рисует в моей тетради схему: восемь горизонтальных линий, как дорожки в бассейне, и на каждой — точка.

— Вот здесь ты плывёшь ровно, — говорит он. — Здесь ускоряешься. Здесь встаёшь. График — то же самое.

— Ты всё измеряешь бассейном.

— Я всё знаю через бассейн, — говорит он. — Это единственное, что я знал хорошо.

Он говорит это без горечи, просто как факт, и я впервые думаю: если человек потерял единственное, что знал хорошо, — на что он тогда опирается?

Я решаю. Получается восемь из десяти, и я почти счастлива.

Он объясняет ещё сорок минут.

Я записываю: «производная — скорость изменения», «тангенс угла наклона», «точка минимума». Почерк у меня становится его: мелкий, ровный, с нажимом в конце.

— Ты копируешь, — говорит он.

— Нет.

— Ты пишешь как я.

— Это удобно.

— Это странно, — говорит он, но не спорит.

В семь библиотекарь гасит лампу над дальним столом, и мы остаёмся при одной.

— Ещё десять минут, — говорит Минджун.

— Ещё десять, — соглашаюсь я и понимаю, что мы оба придумываем причины не уходить.

— Дай тетрадь, — говорит он.

Я отдаю. Он проверяет, находит ошибку в шестой задаче и молча стирает её ластиком. Стирает долго — до тех пор, пока в тетради не появляется дыра.

— Минджун.

— Что.

— Ты сейчас протрёшь насквозь.

— Тут ошибка.

— Тут уже дырка.

Он смотрит на тетрадь, как будто видит её впервые. На листе — белое пятно в форме неровного круга, сквозь которое проглядывает следующая страница.

— Извини, — говорит он.

— Дело не в тетради.

— Я знаю.

Он берёт ручку и переписывает задачу заново — на новом листе, ровно, мелко, без единой помарки. Цифры у него как у чертёжника: одинаковой высоты, с ровным наклоном. Он пишет и в конце каждой строчки прижимает ручку сильнее, как будто ставит точку.

— У тебя красивый почерк, — говорю я.

— У меня обычный.

— У тебя как в учебнике.

— Это плохо?

— Это странно. Ты пишешь так, как будто тебя проверяют.

Он не отвечает. Переворачивает страницу — и я успеваю увидеть.

На обложке его тетради, в углу, синей ручкой, давно:«Плавание. 100 м в/с» . И ниже, тем же почерком, но надавленным так, что видно с другой стороны: «лучше 11.2».

Тетрадь прошлогодняя. Он носит её с собой второй год.

— Это старая, — говорит он быстро. — Больше нет.

— Я ничего не сказала.

— Ты посмотрела.

— Я всегда смотрю.

Он закрывает тетрадь и убирает её в рюкзак — не в тот карман, где остальные, а во внутренний.

Теперь литература, и тут всё наоборот.

У Минджуна с литературой плохо. Не «плохо» в смысле оценок — у него семь, — а плохо в смысле понимания. Он не видит метафор. Он читает текст так, как читают инструкцию: «здесь сказано, что море — это море».

— Почему море — это одиночество? — спрашивает он. — Написано «море». Значит, море.

— Потому что герой один, и он смотрит на воду.

— Он может смотреть на воду, и ему нормально.

— Ему не нормально. Он только что потерял брата.

— Тогда надо было написать «ему было плохо».

Я смеюсь, и на нас шикают из-за стеллажей.

— Ладно, — говорю я. — Тогда забудь про метафору. Ответь на другой вопрос: почему он не идёт домой?

Минджун думает долго — дольше, чем нужно для экзамена.

— Потому что дома надо быть сильным, — говорит он. — А у воды можно просто быть.

Я смотрю на него.

— Запиши это, — говорю я. — Вот прямо это.

— Это неправильный ответ.

— Это правильный ответ. Ты просто не знаешь, что его можно давать.

Он записывает. Мелко, ровно, как в учебнике.

На экзамене нас сажают по одному.

Математику пишут в понедельник. Сумки на первой парте, телефоны на столе у учителя, на парте только ручка и линейка.