Страница 22 из 72
Глава 11. Уроки
Глава 11. Уроки Правило №3. Сообщения — только по делу. Стикеры, сердечки и «доброе утро» запрещены.
В мае школа сходит с ума.
Экзамены — первое, о чём говорят утром, последнее, о чём говорят вечером, и единственное, что происходит между. Классы пахнут валерианой и кофе из автомата, у доски висит расписание консультаций, по коридорам ходят люди с распечатками и лицами. Суджин третий день пьёт энергетик, который ей запрещены, и говорит, что у неё «сердце как у колибри».
Мне экзамены не страшны. У меня по всем предметам нормально, кроме математики, — а математика в этом году стала моей личной проблемой, потому что в апреле мы писали пробный, и я получила шесть из десяти, хотя раньше ниже восьми не опускалась.
Причина простая: я перестала готовиться. У меня теперь есть утро, вечер и один человек, из-за которого всё это перестало помещаться в расписание.
Об этом я, разумеется, никому не говорю.
В классе об этом говорят все.
— Ты записалась на консультацию по математике? — спрашивает Суджин, не поднимая головы от распечатки.
— Нет.
— Почему?
— Я занимаюсь сама.
— Сама. — Она поднимает голову. — С кем?
— «Сама» — это без кого.
— Ага, — говорит Суджин и возвращается к распечатке, потому что она не дура и не хочет ссориться.
Битна на первой парте обсуждает с кем-то репетитора: «Он берёт триста за час, но он реально готовит». Триста тысяч вон за час. Я считаю: это восемь моих смен в пекарне. Девять, если считать дорогу.
На той неделе Битна пробует старое — вполголоса, через два ряда, про то, что кое-кто «готовится к экзаменам, ага, вдвоём». Год назад за этим следили бы двадцать человек. Сейчас никто не поднимает голов от распечаток, и из первого ряда кто-то, не оборачиваясь, говорит: «Битна, тише». Вот и всё: нападка умерла не потому, что её отразили, а потому, что за ней не стали следить.
Мы занимаемся в библиотеке, за вторым столом у окна. Тут уже не десять человек, а двадцать; библиотекарь Ким Сонхи поставила дополнительный стул у своего стола и не поднимает головы.
Сегодня математика.
Минджун объясняет мне производные — ту самую тему, которую он сам пропустил в феврале и выучил в марте по видео в телефоне. Он объясняет странно: не по учебнику, а как спортсмен.
— Смотри, — говорит он. — Производная — это скорость. Не расстояние, а скорость. Если график — это дорожка, то производная — это секундомер. Ты смотришь не на то, где ты, а на то, как быстро меняется место.
— А зачем мне секундомер?
— Затем, что по нему видно, где ты ускоряешься, а где встаёшь.
Он рисует в моей тетради схему: восемь горизонтальных линий, как дорожки в бассейне, и на каждой — точка.
— Вот здесь ты плывёшь ровно, — говорит он. — Здесь ускоряешься. Здесь встаёшь. График — то же самое.
— Ты всё измеряешь бассейном.
— Я всё знаю через бассейн, — говорит он. — Это единственное, что я знал хорошо.
Он говорит это без горечи, просто как факт, и я впервые думаю: если человек потерял единственное, что знал хорошо, — на что он тогда опирается?
Я решаю. Получается восемь из десяти, и я почти счастлива.
Он объясняет ещё сорок минут.
Я записываю: «производная — скорость изменения», «тангенс угла наклона», «точка минимума». Почерк у меня становится его: мелкий, ровный, с нажимом в конце.
— Ты копируешь, — говорит он.
— Нет.
— Ты пишешь как я.
— Это удобно.
— Это странно, — говорит он, но не спорит.
В семь библиотекарь гасит лампу над дальним столом, и мы остаёмся при одной.
— Ещё десять минут, — говорит Минджун.
— Ещё десять, — соглашаюсь я и понимаю, что мы оба придумываем причины не уходить.
— Дай тетрадь, — говорит он.
Я отдаю. Он проверяет, находит ошибку в шестой задаче и молча стирает её ластиком. Стирает долго — до тех пор, пока в тетради не появляется дыра.
— Минджун.
— Что.
— Ты сейчас протрёшь насквозь.
— Тут ошибка.
— Тут уже дырка.
Он смотрит на тетрадь, как будто видит её впервые. На листе — белое пятно в форме неровного круга, сквозь которое проглядывает следующая страница.
— Извини, — говорит он.
— Дело не в тетради.
— Я знаю.
Он берёт ручку и переписывает задачу заново — на новом листе, ровно, мелко, без единой помарки. Цифры у него как у чертёжника: одинаковой высоты, с ровным наклоном. Он пишет и в конце каждой строчки прижимает ручку сильнее, как будто ставит точку.
— У тебя красивый почерк, — говорю я.
— У меня обычный.
— У тебя как в учебнике.
— Это плохо?
— Это странно. Ты пишешь так, как будто тебя проверяют.
Он не отвечает. Переворачивает страницу — и я успеваю увидеть.
На обложке его тетради, в углу, синей ручкой, давно:«Плавание. 100 м в/с» . И ниже, тем же почерком, но надавленным так, что видно с другой стороны: «лучше 11.2».
Тетрадь прошлогодняя. Он носит её с собой второй год.
— Это старая, — говорит он быстро. — Больше нет.
— Я ничего не сказала.
— Ты посмотрела.
— Я всегда смотрю.
Он закрывает тетрадь и убирает её в рюкзак — не в тот карман, где остальные, а во внутренний.
Теперь литература, и тут всё наоборот.
У Минджуна с литературой плохо. Не «плохо» в смысле оценок — у него семь, — а плохо в смысле понимания. Он не видит метафор. Он читает текст так, как читают инструкцию: «здесь сказано, что море — это море».
— Почему море — это одиночество? — спрашивает он. — Написано «море». Значит, море.
— Потому что герой один, и он смотрит на воду.
— Он может смотреть на воду, и ему нормально.
— Ему не нормально. Он только что потерял брата.
— Тогда надо было написать «ему было плохо».
Я смеюсь, и на нас шикают из-за стеллажей.
— Ладно, — говорю я. — Тогда забудь про метафору. Ответь на другой вопрос: почему он не идёт домой?
Минджун думает долго — дольше, чем нужно для экзамена.
— Потому что дома надо быть сильным, — говорит он. — А у воды можно просто быть.
Я смотрю на него.
— Запиши это, — говорю я. — Вот прямо это.
— Это неправильный ответ.
— Это правильный ответ. Ты просто не знаешь, что его можно давать.
Он записывает. Мелко, ровно, как в учебнике.
На экзамене нас сажают по одному.
Математику пишут в понедельник. Сумки на первой парте, телефоны на столе у учителя, на парте только ручка и линейка.